Архив категории » КЕЛЬТСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ «

17.07.2012 | Автор:

Исчерпав континентальные источники, или, скорее, попытав­шись понять, что они нам могут дать, следует обратиться к кельт­скому островному миру, то есть к Великобритании и Ирландии. Ро­манизация Британии между I и V веками была поверхностной. Она никогда не охватывала весь остров, и, хотя она оставила многочис­ленные и стойкие следы, латынь никогда не была там разговорным языком. Она исчезла вместе с уходом римских легионов в начале V в. Что же касается Ирландии, то на нее не ступала нога римского солдата, а латинское влияние осуществлялось там только через британское посредство и стало ощутимым лишь с принятием христиан­ства, которое принесло туда не разговорную латынь, а церковный ее вариант, язык литургии и письменной культуры. Ирландская латынь, которая была разговорным языком только для клириков, называется «гибернийской», это особый язык, полный гойделизмов, метафори­ческих и других необычных речевых оборотов.

Ирландцы не пострадали от Volkerwanderungen или «великого переселения народов» в конце эпохи Римской империи. Набеги на Ирландию начались гораздо позже, в конце VIII в., и осуществляли их скандинавы, сначала норвежцы, а затем датчане. Ирландские мо­нахи успели сыграть свою роль в каролингском возрождении и соз­дать литературу на ирландском языке. Таким образом, в силу стран­ного парадокса, христианизация Ирландии оказалась историческим событием, способствовавшим сохранению дохристианских мифоло­гических пластов.

Различают две группы островных источников, соответственно ирландскую и валлийскую. Валлийские тексты, и в частности четыре ветви «Мабиноги», тесно сплетены с «Материей Британии», вызы­вавшей восхищение христианского средневековья начиная с XII ве­ка. Рассказы эти совершенно соответствуют стилю рыцарских рома­нов, отвечавших уже сформированным литературным вкусам то­гдашних читателей. Ирландские же тексты являются куда более древними не столько по датам их переписки, сколько по самой своей фактуре и отсутствию всякой заботы о композиции и стиле. Они описывают уровень цивилизации несравненно более архаичной, не­жели та, в которой они были закреплены в письменном виде. Публи­куемые в буквальных переводах, без пояснений, они наверняка спо­собны поставить в тупик современных читателей.

А. Возражения и проблемы метода.

Здесь следует, однако, ответить на возражения, высказываемые относительно использования островных источников.

— Было бы нелегко сблизить исторические данные, восхо­дящие к античности, с текстами, написанными по большей час­ти не ранее ХП-го века.

Подобный аргумент не принимает во внимание бросающуюся в глаза архаику ирландских текстов. Когда в них идет речь об оружии или иных предметах из бронзы, нельзя не задаться вопросом об их реальном возрасте. Не жили ли здесь кельты уже в бронзовом веке? В большинстве случаев язык этих текстов гораздо древнее времени их записи, а если он и успел обновиться с помощью недавней пере­писки, в нем, тем не менее, сохраняются следы древних форм или слов. И уж во всяком случае их мифологическая основа представля­ется куда более древней, чем сам язык. Поэтому сплошь да рядом оказывается, что текст, переписанный в XII или XII вв., был записан первоначально в VII или VIII вв. Это особенно ощутимо в юридиче­ских текстах, архаика которых была сохранена из-за не столь давней христианизации, и не так бросается в глаза в мифологических и эпи­ческих текстах. Но надо учесть, что и переписаны последние были позже, поскольку для филидов, или поэтов, они представляли инте­рес только как тексты легендарного или псевдоисторического харак­тера. Когда Жорж Доттен замечает, что религиозные представления кельтов эпохи ирландского средневековья весьма отличались от воз­зрений галлов эпохи Цезаря, с его замечаниями нельзя не согласить­ся. Но переписчики не склонны были присваивать себе положения давно угасшей традиции, содержащиеся в мифологических текстах. Для них Дагда, Этайн, Кухулин и король Конхобар были всего лишь героями или образами ирландской истории. Средневековые ирланд­ские тексты были устными преданиями (scela), зафиксированными письменностью. Они не принадлежали ни к какой литературе, и были христианизированы один единственный раз, что и определило особенности передачи текстов и отсутствие упоминаний о католиче­ском чистилище, появившемся только к XII веку, уже после их изна­чальной письменной фиксации. Следует также избегать использова­ния по отношению к ним шведского слова saga, которое использует­ся в скандинавских литературах, и, так же как немецкое Sage, озна­чает "легенда".

— Труднодоступны эти данные еще и потому, что древне — ирландский язык сложен и малоизвестен.

Любой лингвист ответит, что каждый язык, даже мандаринский китайский язык, сам по себе по-настоящему не сложен. Трудность заключается не в том, чтобы понять или выучить язык, а в том, что­бы привыкнуть к синтаксису и морфологии, и особенно к другой системе мышления. Но если рассмотреть другие языки, древнеанг­лийский, древневерхненемецкий, древнеисландский, греческий го­меровского периода и ведийский санскрит тоже не принадлежат к числу языков, которые можно изучить, пользуясь элементарными учебниками для начальной школы. Этот факт не специфичен для од­них только кельтских языков, здесь все зависит в первую очередь от методики преподавания и способностей личного усвоения.

— Неупорядоченный характер кельтских данных слишком разителен, чтобы можно было осуществить их рациональную классификацию.

Спору нет: с первого взгляда трудно не запутаться в переплете­нии тем, схем, мотивов и различных версий или редакций какого — нибудь сюжета. Однако можно сказать то же самое, если не больше, о греческой мифологии. Так что иной раз трудно удержаться от уп­река в адрес ирландских филидов («поэтов»): почему это они не по­трудились составить по всем этим вопросам руководство, сообраз­ное с теориями и знаниями нашего века (хотя на самом деле те ста­рались как могли!). Трудность здесь та же, с какой сталкивается вся­кий непосвященный, проникающий в неведомую для него область. Кельтская же область, здраво рассуждая, не сложнее и не проще лю­бого другого поля исследований, хотя и таит свои особые проблемы. Мы еще увидим, что, не будучи рьяными приверженцами порядка, древние ирландцы тем не менее уделяли большое внимание много­численным теоретическим классификациям и что, обратив доста­точное внимание на типологию некоторых мифических или мифоло­гических персонажей, мы сможем без труда в них ориентироваться.

Таким образом, речь идет не о преувеличении главных и побоч­ных неудобств ирландского материала, а о разумном его использо­вании. Подходя к проблемам методики с толикой здравого смысла, можно без труда разрешить все возникающие здесь трудности. Со­поставление в исследованиях по кельтологии является насущной не­обходимостью: сопоставление не только двух географических ареа­лов, но и двух эпох, целью которого следует считать осмысление ве­роятной преемственности традиции, обнаружение ментальной структуры или ее сохранившихся следов. Особенно не хватает при­вычки к сравнению, в том виде, как мы его определили выше (стр. 42-44).

В. Классификация.

Согласно современной классификации средневековая ирланд­ская литература включает в себя:

Мифологический цикл: его основным текстом является Cath Maighe Tuireadh («Битва при Маг Туред»), известная в трех вариан­тах. Она повествует о мифической предыстории Ирландии и о битве богов, или Tuatha De Danann (Племен богини Дану) с местными ир­ландскими демонами, фоморами. Другим важным мифологическим текстом можно считать Tochmarc Etaine («Сватовство к Этайн»), из­вестное в пяти вариантах, пятый из которых носит особое название — Altrom Tige Da Medar («Воспитание в Доме Двух Чаш»), В нем рас­сказывается о похождениях Этайн, верховной богини и аллегориче­ской персонификации Ирландии, поделенной между Иным Миром и миром земным. Продолжением мифологического цикла служит се­рия Immrama («Плавания»), В них сообщается о заокеанских путе­шествиях к волшебным островам, над которыми не властно время, где женщины прекрасны и очаровательны, где люди остаются вечно юными. Названия этих островов разнообразны и многозначительны:

Tir па nOg «Земля юных», Mag Мог «Великая Долина», Tir па шВёо «Земля живых», Mag Meld «Долина Наслаждений».

Все эти рассказы о плаваниях, которые можно определить как настоящие «инициатические путешествия», были христианизирова­ны в большей степени, чем остальные части цикла.

Героический Уладский цикл или Цикл Красной Ветви. Это

Самый интересный и разнообразный цикл: его персонажи — архетип героя Кухулин; правитель уладов, щедрый и добродетельный король Конхобар; король в изгнании Фергус; охотник за головами Коналл Кернах; королева Медб и ее муж, король Айлиль, правители Кон­нахта — переживают многочисленные приключения и отличаются несложными и сильно типизированными характерами. Самое про­странное и самое примечательное повествование этого цикла, Tain

Bo Cualnge («Похищение быка из Куальнге»), много раз переписы­валось в различных вариантах в течение XI и XII вв. Во многих от­ношениях «Похищение» сравнимо с «Илиадой». Боги в нем посто­янно вмешиваются в действия героев, а обрисованное там общество является наиболее древним из всех, какие мы только можем себе представить, и принадлежит, скорее всего, к галынтаттской или ла — тенской эпохе.

Цикл Финна, иногда ошибочно называемый оссиановым циклом. Он самый недавний из всех и подвергался неоднократным переработкам. В противоположность Уладскому циклу, сгруппиро­ванному вокруг фигуры Кухулина, он повествует о бесчисленных приключениях «шайки» воителей, фениев, руководимых их вождем Финном («Белый») и его сыном Ойсином («Олененок»), Этот цикл, мифологической ценностью которого не стоит пренебрегать, хотя она и несравнима с ценностью прочих циклов, в конце XVIII в. по­служил основой для литературных подделок Макферсона. Их успех обусловлен тем, что персонажи этого цикла в фольклоре Ирландии и Шотландии сохранились лучше, чем герои Уладского цикла.

Исторический цикл, называемый иногда циклом королей. К

Нему относят обычно все ирландские хроники, которые являются произведениями вполне легендарного и псевдоисторического харак­тера. Главное среди них — обширная компиляция, озаглавленная Lebor Gabala Ёгепп («Книга взятия Ирландии»), Описанные в ней события начинаются во времена потопа, затем следует рассказ о пя — ти мифических племенах, последовательно захватывавших страну:

То были потомки Партолона, Немеда, Фир Болт, Племена богини

G

Дану и, наконец, сыновья Миля или гойделы. Далее, к этому циклу присоединяют повести о королях Ирландии, сроки правления кото­рых разные анналы датируют промежутком между III веком до н. э. и приблизительно 1000 г. И все-таки во всех этих преданиях несрав­ненно больше мифологии, чем истории.

В качестве краткого пояснения следует добавить, что эта впол­не современная классификация ни в коей мере не соответствует той, которой пользовались средневековые ирландцы, распределявшие свои произведения по жанрам (похищения, осады, любовные исто­рии, сватовства, захваты, смерти, переселения, охоты, изгнания и т. д.). С интересующей нас точки зрения ни та, ни другая не являются обязательными: в эпическом Уладском цикле почти столько же ми­фологических мотивов, сколько эпопеи в мифологическом цикле, персонажи обоих ведут себя почти одинаково. Но ни одно исследо­вание не может обойтись без классификации материалов или тем, которым оно посвящено. Скажем, однако, что наиболее интересую­щие нас тексты относятся к мифологическому и Уладскому циклам.

В сравнении с ирландской литературой, представляющей из се­бя письменное продолжение устной традиции, мифологические чер­ты валлийской литературы обозначены куда менее отчетливо. Менее древняя и более разработанная, нежели ирландская проза, она зна­менует собой переход от простого кельтского повествования к сказ-

8 В общепринятой классификации «Книга взятия Ирландии» относится к мифологическому цик­лу-Г. Б.

Ке или роману, сообразующемуся со вкусами феодального средневе­ковья.

Наиболее значительные произведения таковы: Четыре ветви «Мабиноги», называемые также во множествен­ном числе «Мабиногион» (от mabinog «ученик»; слово это, без вся­кого сомнения, относится к устному обучению придворных поэтов, последнему следу дохристианской традиции). Самая известная ру­копись «Мабиногиона», Llyfr Coch Hergest («Красная книга из Хер- геста») (и в дополнение Llyfr Gwyn Rhydderch «Белая книга Ридер — ха»), датируется XIII в., но представляет собой текст XII или даже XI в. Эти четыре ветви, носящие названия Пуйлл, владыка Диведа, Бранвен, дочь Лира, Маиавидаи, сын Лира, Мат, сын Матонуи, составляют, собственно говоря, бриттский «мифологический цикл». Мифологическое родство Ирландии и Уэльса общепризнанно, счи­тается также, что оно возникает благодаря валлийским заимствова­ниям. Но заимствования — это слишком простое объяснение, которое должно быть отвергнуто, поскольку замеченные нами сходства по­зволяют думать об общих истоках, замаскированных разной трак­товкой. Уэльс, защищавший свой язык, неизбежно сохранил также отчетливые следы мифологии в литературных сюжетах.

Артуровский цикл, приблизительно подобный ирландскому Уладскому циклу. Легендарный король Артур занимает в нем место короля Конхобара, а его племянник Гуалхмаи (Гавейн французских артуровских романов) — место Кухулина. Персонажи не так прими­тивны, как герои ирландских текстов, и не требуется тщательного изучения, чтобы обнаружить в них почти идентичные черты. Их внешний лоск можно объяснить французским влиянием. Фактура всего цикла куда более литературна, чем ткань «Мабиногиона»: это уже не дословное следование устной традиции, а тщательно разра­ботанная редакция, произведение утонченных поэтов и прозаиков, заботящихся о стиле изложения. Именно в этих повествованиях («Ллид и Ллевелис», «Килух и Олуэн», «Сон Ронабуи», «Сон Мак — сена Вледига», «Оуэн и Ллинет», «Передир, сын Эвраука», «Герейнт и Энид») следует искать истоки «Материи Британии». Разница меж­ду этой «материей» и ее кельтскими источниками состоит лишь в том, что французские, англо-норманнские и немецкие подражатели не имели ни малейшего понятия о мифологической ценности ис­пользуемого ими материала, потому что им было достаточно заим­ствовать литературные сюжеты. Артуровская легенда отлично ил­люстрирует переход от мифа к роману.

Можно упомянуть еще гномическую и агиографическую лите­ратуру Ирландии и Уэльса (агиография была также единственной древней литературой Бретани на латинском языке, и она может пре­поднести много сюрпризов). Однако литература эта весьма неравно­ценна. Наряду с немногими оригинальными произведениями, преоб­ладающее место в ней занимают компиляции или даже простые пе­реводы и адаптации иноязычных произведений: трактаты по исто­рии, этимологии, правоведению и медицине (переводы иностранных работ), словари, грамматики, жития святых и различные сборники, словом, почти все то, что соотносится с культурной деятельностью человека. Это наследие насчитывает тысячи страниц стихов и прозы, оно не издано целиком, а о его переводах и говорить не стоит. Корн — ская и бретонская литературы могут быть упомянуты лишь мимохо­дом. Начиная с XVI в. они ограничиваются только назидательными и душеполезными сочинениями. Но даже и в этих областях, не пред­ставляющих для нас никакого интереса, корнская литература не по­родила ничего стоящего. Литературные произведения на бретон­ском, созданные ранее XIX в., являются редкими исключениями. Однако эта ситуация отнюдь не освобождает от изучения средневе­ковых бретонских текстов, без которых остается несовершенным восприятие средневековых кельтских языков. Самобытность бретон­ского языка, по крайней мере для лингвистов, состоит в том, что он сумел просуществовать целое тысячелетие как почти исключительно устный язык в тесном симбиозе с французским, из которого он со­хранил целый ряд средневековых заимствований, вышедших из употребления в самом французском.

Категория: КЕЛЬТСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ  | Комментарии закрыты
17.07.2012 | Автор:

Как мы уже несколько раз отмечали в первой главе (см. стр. 34- 43) понятие индоевропейского, прежде всего в языковой и религиоз­ной сфере, — это классификационный и объясняющий термин. Но в строгом смысле оно не является нормативным. Потому что если мы достаточно хорошо знаем в чем заключается понятие индоевропей — скости, то мы не знаем индоевропейцев, называющих себя или назы­ваемых «индоевропейцами». Стало быть, мы не знаем, кто были ин­доевропейцы. Мы не говорим, что их не существовало, но мы не можем вернуться в их эпоху: в самый ранний протоисторический период и в доисторическое время индоевропейцев народы носили другие названия и говорили на разных языках. Эпоха, о которой мы пишем, к тому же заставляет нас соблюдать предосторожность в терминах и классификации в том, что касается мнимого отличия на­ции от этноса, чистых и несмешанных «индоевропейцев» и неиндо­европейских народов, которые были «индоевропеизированы». Если сейчас рассматривают южноамериканцев, говорящих по-испански или по-португальски, или народы Антильских островов, говорящие по-французски или по-английски, отмечают все особенности и отли­чия. Такое различение (варьирующееся с его противоположностью, смешением) «чистых» индоевропейцев и индоевропеизированных допускает как амальгаму, так и разъединение языка и этноса, и, как следствие, всевозможные догматические и идеологические шатания. Осязаемая реальность проще: за редчайшим исключением у нас нет никакой возможности отличить, что в древнем индоевропейском эт­носе с особым языком и религией было чистым по происхождению, а что неиндоевропейским, то есть, результатом предшествующей ас­симиляции. Есть ирландцы, бретонцы и валлийцы, говорящие по — ирландски, по-бретонски и по-валлийски: мы знаем, поскольку это недавний феномен, что некоторые, если не большинство из них, по­теряли свой язык, так как новые политические и экономические ус­ловия заставили их выучить английский и французский как языки обиходного общения. Но у нас нет ни одного свидетельства «смеше­ния» с автохтонным населением, о котором мы ничего не знаем. В крайнем случае можно предположить, что неолитическое население выучило кельтский. Насколько же далеко вглубь веков мы можем зайти? Очевидно одно: мы привыкли описывать флективные, агглю­тинативные или изолирующие языки, которые функционируют в за­висимости от существующих систем, узнать общее происхождение которых немыслимо.

Между тем, всякая дисциплина начинается с метода, или, ско­рее, с идеи. Вот как воспринимал свои исследования Франц Бопп (Franz Ворр, Grammaire сотрагёе des langues indo-europeennes, Paris, 1866, tome I, pp. 1-2):

В моей работе я хотел бы дать описание организма различных языков, названных в заглавии, сравнить в них схожие данные, ис­следовать физические и механические законы, управляющие идиомами, и исследовать происхождение форм, выражающих грамматические отношения. Мы воздержимся от комментариев по поводу тайны корней, или, другими словами, причины, по кото­рой та или иная изначальная концепция обозначается так, а не иначе; например, мы вообще не рассматриваем вопрос, почему корень I означает «идти», а не «останавливаться», и почему фо­ническая группа STHA или STA означает «стоять», а не «идти»?

Эти строки были написаны в начале прошлого века, и они не могут служить основой для обсуждения или доказательства. Однако намерения лингвистов в своей основе не изменились. В каком поло­жении мы находимся сейчас? Вот краткое определение индоевро­пейского языка из книги Жана Одри (Jean Haudry, L ‘indo-europeen, Paris, 1980, p. 3):

Это не зафиксированный в источниках язык, существование которого нужно постулировать, чтобы объяснить многочислен­

На

Ные и точные соответствия, которые отмечают в большей части языков Европы и во многих языках Азии.

Один ссылается на механизмы языка, позволяющие исследовать происхождение форм, другой — на соответствия, объясняющие язы­ковое единство Европы. Методологические формулировки меняют­ся, но не меняется их содержание: речь всегда идет о критериях оп­ределения функционирования и происхождения, и, наконец, рекон­струкции. Результатом, в основном, бывает гигантское этимологиче­ское сооружение из самых разных материалов, но, как необходимо подчеркнуть, чаще всего санскритской или классической архитекту­ры. Индоевропейская лингвистика (включая языки и школы иссле­дования) остается отмеченной ее недавним происхождением, а именно открытием индоиранских языков в конце XVIII в., тогда как все интеллектуальные начинания филологов еще несут отпечаток вторичного открытия классических латинского и греческого эруди­тами эпохи Возрождения.

Во всех этих процессах кельтские языки почти не участвуют по причинам, которые по большей части не имеют отношения к фило­логии и связаны с отсутствием нормального преподавания кельтских языков в лицеях и университетах. Непоправимая слабость, или, ско­рее, ненормально малая роль кельтских языков в большей части, ес­ли не во всех работах по индоевропеистике — это факт, который нужно подчеркнуть в начале обзора этого вопроса. Не говоря уже о том, что кельтологов, специализирующихся на древних языках, и за­нимающих место в университете, можно пересчитать на пальцах од­ной руки, по крайней мере во Франции, и трудно сказать, что их ис­следования окружены уважением и поддерживаются.

Представляют ли санскрит в частности и индоевропейский в целом, такой, каким он был реконструирован, с добавлением не­большого количества греческого и латинского языков, основу, кото­рая должна быть известна специалисту, или просто изучающему ин­доевропейский язык? Не был ли кельтский язык чем-то маргиналь­ным или «субстратным»? Стоит ли так упорно его игнорировать? Это вопрос, на который мы хотим дать адекватный ответ, хотя бы на элементарном уровне этой книги. Нам представляется достаточно очевидным, что индоевропейский язык, реконструированный эруди­тами XIX и XX вв., совсем не похож на идеал совершенства, кото­рый предполагает совокупный смысл самозвания санскрита samskrta «богатый, завершенный, совершенный». Индоевропейский язык, на­против, является не гипотезой, а всего лишь понятием, отталкиваясь от которого создают системы и доктрины.

В то же время, индоевропейский язык — это не только название, но и количество, и географический ареал. Современные европейцы часто смешивают язык и государство, несмотря на очевидные при­меры многоязыковых государств (Канада, Швейцария, Бельгия, СССР и даже Великобритания, Франция и Италия). В конце XIX ве­ка, по причинам, которые нам не стоит здесь анализировать, значи­тельное число граждан Франции, наделенных гражданскими права­ми, не говорили ни слова по-французски. Если большая часть кель­тов (ирландцы, бретонцы, валлийцы, шотландцы) забыла свой род­ной язык, поскольку он был для них препятствием для нормального социального продвижения, это не означало того, что они перестали быть бретонцами, ирландцами, валлийцами или шотландцами, это означало, что они лишались языкового оправдания и убеждения для существования их этноса.

У семьи бедные родители (кельтские и балтийские языки, на­пример), которые мало преуспели, но, в целом, она многочисленная, богатая и могущественная. Здесь мы затрагиваем основное противо­речие: тогда как, для исследования прошлого, мы будем говорить об отсутствии общей истории, однако мы скажем о всем протоистори­ческом периоде, детали, которого нам неизвестны, что индоевропей­ский феномен является в основном лингвистическим и религиозным. Поскольку этот факт очевиден, может показаться бессмысленным писать о том, что индоевропейские языки образуют большую семью, которая на протяжении веков заняла почти всю Европу, Америку, существенную часть Азии, Африки и Океании. Таким образом, нет лучше доказательства, что лингвистические данные по большей час­ти не зависят от данных этнических и расовых. В самой Европе не­индоевропейские народы, сохранившие свой язык, финны, венгры, баски, достигли этого ценой полной ассимиляции образа жизни и мысли.

Современная культурная значимость индоевропейской семьи языков, зависящая от экономических и политических факторов, та­кова, что почти каждый в современном мире говорит «по- индоевропейски» или находится под индоевропейским влиянием. Распространение не было равным для всех языков семьи (англий­ский занял лучшую часть), в нем не было никаких империалистиче­ских претензий: вовсе не во имя индоевропейского языка русский язык распространился на всю Сибирь, а английский, французский, испанский и португальский — в Новом Свете. Вовсе не пангерма­низм, а военное, экономическое, политическое, культурное и демо­графическое превосходство сделало силу распространения немецко­го языка непреодолимой и превратило его в XIX веке в общий язык Центральной Европы.

Мы не будем делать вид, что протоистория была идиллическим периодом, когда уважалось такое недавнее понятие, как «права че­ловека»: индоевропейский человек, как и все подобные ему неиндо­европейцы, проявлял естественную для человеческого рода агрес­сивность. Но мы воздерживаемся здесь от всяческих рассуждений о политическом или историческом порядке. Поэтому в качестве ком­ментария отметим, что немецкий термин indogermanisch появился в XIX веке, когда наиболее известные представители немецкой фило­логической науки были уверены, что германцы — это самые чистые индоевропейцы. Этот термин, но не подобная уверенность, присут­ствовал в лексике большей части современных немецкоязычных специалистов. Он отражал скорее идеологию, чем лингвистику.

Предваряя все описание или перечисление, если не сказать, все исследование, здесь еще можно сказать, что никакой декларируемой индоевропейской национальности не существует. Еще меньше соз­нания принадлежности к единому сообществу вроде греческого кой­не. Этого сознания не было никогда. По определенной причине не существует также никакого общего «архива». Индоевропейские диа­лекты, в том смысле, что имел в виду Мейе, неизбежно происходят от индоевропейского «языка», и было бы самонадеянным пытаться датировать их происхождение или качества и условия перехода от теоретического индоевропейского к самобытной реальности индоев­ропейских языков. Диалектное дробление и расщепление не всегда происходило с одинаковой скоростью и одновременно, не всегда эти процессы подчинялись одним законам или протекали в одинаковых условиях. В гуманитарной науке каждый случай всегда уникален по своей сути.

Кроме того, «понятие» индоевропейскости, скорее чем индоев­ропейский «фактор», всегда служило для определения происхожде­ния, будь то одного или нескольких языков, одной или нескольких религиозных идеологий, показывающих определенное количество общих признаков. К тому же анализ и комментарий предполагают значительную документацию и множество предосторожностей, не допуская грубого или авантюрного обращения с языком: тот факт, что «царь» — это raj на санскрите, rex по-латыни, rix по-галльски и п по-ирландски от основы *reg, несомненно означает, что семантика слова не скрыта от нас, и, что существует прочная основа для уста — новленияя лингвистических, религиозных или даже «социологиче­ских» параллелей. Однако нужно остерегаться делать поспешные выводы о том, что римский rex и ирландский гг обладали одинако­выми правами и обязанностями. То же самое можно сказать о рим­ском фламине и индийском брахмане.

При этом большая часть лингвистов сейчас отказывается лока — лизовывать гипотетическую индоевропейскую общность, обязатель­но доисторическую, во времени и пространстве:

Во времени, поскольку самые древние из известных морфологий дают представление только о четко выделен­ных и сформировавшихся языках или группах (как можно говорить об удобной общей хронологии для санскрита, ко­торый за пять веков до н. э. уже располагал руководствами по грамматике, и для литовского языка, письменных памят­ников которого нет до конца средних веков?);

В пространстве, поскольку мы не знаем, откуда индо­европейцы распространились во все стороны (с Украины, из Средней Азии или из Литвы?): индоевропейская археология не говорит прямо об уровне их материальной цивилизации, и только религиозные традиции сообщают о том, что они пришли с севера.

Иначе говоря, мы имеем перед глазами последствия или резуль­таты и игнорируем все причины и начала. Все, что мы имеем право утверждать, сводится к тому, что древнейший уровень, который лингвистическая история позволяет восстановить в Европе — это ин­доевропейская праистория, основанная на важнейших родственных связях и сходствах. Еще глубже в прошлом — неизвестнность, отсут­ствие истории, или, что еще хуже, отсутствие любого мифа и любой традиции. Лингвист, желающий реконструировать общий индоевро­пейский язык вступит в такую же рискованную игру, как и философ, стремящийся разрешить загадку происхождения языка. В оправда­ние лингвистов нашего века скажем, что они уже давно отказались от такой иллюзорной цели. Индоевропейские словари с различными вариантами методологии и порой большой разницей в результатах, ограничиваются фиксированием различных эволюций общих кор­ней.

Лигвистический критерий, применяемый в понятии о индоев — ропейскости лежит в основе всех определений, основанных на раз­витии’. условия развития кельтских языков отличаются от условий развития латыни или греческого. При недостатке археологических свидетельств, все, что мы знаем о индоевропейцах (их обществе, ин­ститутах, праве, религии) следует, прямо или косвенно, из знания их языков. Таким образом, предпочтительнее говорить о конкретном формировании индоевропейских языков, чем о "расселении" индо­европейцев как реального и уникального народа с собственным са­мосознанием.

Между тем, понятие индоевропейского является фундаменталь­ным и необходимым, поскольку представляет собой наш уникаль­ный источник для классификации и восприятия соответствующих языков, вопреки отдалению большинства современных языков от их древнего состояния. Кельтские языки вызывают интерес, не потому что они сегодня представляют собой "индоевропейское" состояние (что было бы ложным после такого долгого их развития), но по­скольку один из древнейших лингвистических уровней в Западной Европе представлен кельтским, абстракцией, созданной из несколь­ких маргинаальных вариаций, и поскольку кельтские языки индоев­ропейские по происхождению. В нашем распоряжении нет общего кельтского, аналога "общего романского", то есть, латыни, однако у нас есть достаточно доказательств его существования в прошлом. К сожалению не пестрота и своеобразие современной Европы дают нам средство, с помощью которого можно утверждать или предпо­лагать об этих доказательствах. Тогда как кельтские языки являются интереснейшей главой в истории западной лингвистики, превратно­сти их истории сделали их одними из последних в иерархии лин­гвистических ценностей. Нет никакого общего измерения у распро­странения английского языка по многим континентам и выживания ирландского, валлийского и бретонского в тесном убежище вдали от главных путей сообщения.

Для современного состояния наших знаний характерно, что ве­дущий французский специалист в области индоевропейских иссле­дований, Антуан Мейе, озаглавил свое теоретическое и практиче­ское описание нашей языковой семьи — "Индоевропейские диалек­ты" (Antoine Meillet, Les dialectes indo-europeens, ed. Champion, Paris, 1950), используя слово «диалект», для обозначения не совсем из­вестной материи, всего, что подразумевает исследование неясного, сложного и сомнительного предмета.

Характерно также, что большая часть современных лингвистов предпочитают синхронию диахронии или изучают язык через откло­нения и ненормальности речи. К тому же есть тенденция исследо­вать физические или физиологические средства фонации в ущерб понятийным и интеллектуальным аспектам, которые дают человече­ской речи ее основное качество.

Очевидно, что в наших намерениях не было поправить работу Мейе или других лингвистов. Но некоторые аспекты их работ нуж­даются, с точки зрения кельтолога, в серьезном пересмотре. Мы не критикуем в принципе такое утверждение:

Сравнительную грамматику индоевропейских языков делает возможной существование определенной «индоевропейской на­ции», так же как групп, на которые она разделилась, каждая из которых, в свою очередь, составила нацию: «арийскую» (индои­ранскую), «эллинскую», «итало-кельтскую» и т. д. В каждом ре­гионе, господствующая аристократия, организатор, делала до­минирующим один определенный язык, так же как она заставля­ла доминировать свой тип социальной структуры. (A. Meillet, op. cit., pp. 6-7)

Однако в случае соответствий в кельтском и индоиранском ре­лигиозном словаре, лексических кельто-германских соответствий и морфологических итало-кельтских соответствий, когда связующая нить становится слишком тонкой, исследователь, детально изучаю­щий гипотезу, приближается к утопии. Мы не очень верим в суще­ствование, даже временное, «итало-кельтской» нации, и сомнение это подкреплено осторожностью историка религий, который на той же территории находит больше различий, чем сходств у кельтов и италийцев. На самом деле, санскрит сейчас является фундаментом индоевропейского здания. И, между тем, все лингвисты знают, что вокализм изначального индоевропейского языка был сложнее, чем в санскрите.

Чтобы хоть частично исправить несправедливости судьбы, ска­жем, что понятие «индоевропейский» — это прежде всего номенкла­тура, и если не остеречься, номенклатура, становящаяся причудли­вой и неточной. На самом деле, сразу начинаются трудности, ибо не представляется возможным, чтобы эта номенклатура не была бы од­новременно географической, исторической и классификационной. Лингвист никогда не уточняет на каком уровне он ведет работу. Все­гда нужно осознавать, что:

Теоретические родственные отношения иногда объ­единяют языки, в значительной степни удаленные друг от друга хронологически: сравнение и утверждение родст­венных отношений ирландского и санскрита не отменяет тот факт, что на санскрите уже не говорили, в то время как по — ирландски еще не говорили. Эти родственные отношения, должным образом установленные и подтвержденные, игра­ют роль дополнительного доказательства архаики ирланд­ского языка.

Наше знание или иногда наше незнание подверже­ны развитию и изменению: открытие линейного письма Б в пятидесятых годах открыло новые перспективы в грече­ских исследованиях. Определенное число языков, которые не фигурировали в классификациях и списках Гримма, Боп — па и Цейсса, сегодня обычно цитируются. Это произошло с

Хеттским, тохарским (из Центральной Азии) и большей ча­стью азиатских языков.

Понятие «группы» является определяющим: язык занимает определенное место в списке или классификации только в той степени, в которой он обладает существенными следами, говорящими о его принадлежности к данной груп­пе. Лексическое сходство ирландского и албанского, если воспринимать его изолированно, почти не имеет смысла и будет скорее совпадением, чем соответствием, поскольку у нас нет сравнительных данных. Таким же образом, роман­ские языки, такие как французский, итальянский или испан­ский, не являются преобладающими в индоевропейских ис­следованиях, так как они происходят от латыни, и чаще предпочитают ссылаться на этот материнский язык. К сожа­лению, в случае кельтских языков материнский язык прак­тически неизвестен.

В нашем исследовании мы можем упомянуть толь­ко те языки, которые мы знаем, хотя в случае пиктского и вандальского мы знаем только названия этих языков. Самые ученые классификации тоже неизбежно несовершенны, по­тому что они неспособны открыть то, что исчезло, не оста­вив следа в истории. Это замечание очевидно относится также к истории каждого языка: мы хорошо знаем латынь Цицерона, но Цицерон — это еще не вся латынь. То же самое можо сказать о кельтских языках. Такой язык, как корнский, в действительности очень плохо известен, поскольку не­сколько сохранившихся текстов на корнском представляют церковный, а не разговорный язык, между тем как мы почти ничего не знаем о средневековом разговорном бретонском. У нас есть веские причины быть уверенными в том, что он был очень похож на современный разбитый на диалекты бретонский. Однако доказательств у нас мало.

Исследование часто балансирует между диахронией, то есть изучением последовательности и исторического развития фактов, и синхронией, то есть изучением язы­ковой системы, функционирующей в определенный мо­мент. Синхрония относительно легко применяется в случае таких широко распространенных языков, как французский, английский, немецкий, испанский или русский, которые к тому же располагают богатой документацией. Ее гораздо более трудно применить к мертвым языкам, таким как ла­тинский, или языкам, слабо засвидетельствованным, таким как корнский. В случае кельтских языков синхрония преж­девременна, поскольку диахронные исследования в этой об­ласти еще не завершены. Одно из важных препятствий в сравнительной индоевропейской лингвистике — это порази­тельная неравномерность в различных областях исследова­ния.

Индоиранский, итало-кельтский, а затем обще­кельтский и общегерманский были промежуточными этапами между индоевропейским и засвидетельтсвован — ными языками. У этих этапов разное значение: есть следы индоиранского в недифференцированном состоянии, этого нельзя сказать об итало-кельтском; с другой стороны мы хо­рошо знаем латынь, материнский язык современных роман­ских языков, но у нас есть только крохи древнего кельтско­го, от которого произошли новые кельтские языки.

Значительная часть современных лингвистических факторов слишком недавняя, для того, чтобы объяснять их индоевропейским единством: иллюзия конца XIX — на­чала XX веков, состояла в том, что все пытались возвести к самой ранней древности. На самом деле индоевропейское наследие определяет структуры и тенденции развития язы­ков. Если же объяснять ирландские спряжения прямым сравнением с санскритом и греческим, это окончится пол­ным крахом. Современная бретонская лексика, несмотря на свою кельтскую основу, также обязана гораздо большим средневековому французскому, чем стершимся воспомина­ниям о языке Веркингеторикса.

Категория: КЕЛЬТСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ  | Комментарии закрыты
17.07.2012 | Автор:

Отличительной особенностью кельтской религии можно счи­тать то, что она, в отличие от религии греческой, римской или гер­манской, располагала не только священнослужителями, но и иерар- хизированным, организованным и глубоко структурированным жре­ческим классом, во многом сравнимым с классом индийских брах­манов.

Мы имеем в виду друидов, которые, по правде говоря, являют­ся совсем иным, чем просто духовенство. Однако и это последнее наименование мы будем употреблять время от времени, чтобы дать ясное понятие о том, что сущность их функций относилась к религи­озному порядку. В древних текстах нигде не указывается, что друи­ды были священнослужителями. Но они занимались жертвоприно­шениями, и уже одно это говорит о том, что их жреческое достоин­ство не подлежит сомнению. Было бы заблуждением видеть в них только «философов», а в «друидизме» — лишь собрание метафизиче­ских доктрин. Также было бы пустой тратой времени — заниматься исследованием несуществующей друидической иконографии.

Все это нужно уточнить до мельчайших деталей. Ибо, как брахман в Индии, друид был гораздо большим, чем «священно­служитель» в современном смысле этого слова, потому что сред­невековый и современный мир понемногу удалился от мира священ­ного в литургических, обрядовых и богословских проявлениях. В обществе же, в котором не существовало никакой разницы между «священным» и «профанным» из-за отсутствия профанного, друид был гораздо выше короля или воина, занимая первое по важности и достоинству место. Символизм цветов довольно верно передает со­циальное превосходство друидов:

Белый — это универсальный жреческий цвет индо­европейцев: во всех кельтских языках *vindo-s, ирл. find, валлийск. gwyn, бретонск. gwenn, обозначает «белый, доб­рый». И нету друида ни у Плиния, ни в ирландских преда­ниях, который бы не носил белых одеяний. Красный — это воинский цвет, а также цвет знания (Дагда был назван Ruadh Rofhessa «Красный Совершенного Знания»), Другие основные цвета, синий, зеленый и желтый, относятся к классу производителей, однако как функциональные цвета они редко появляются в кельтских преданиях. Атрибуция синего бардам, а зеленого прорицателям (vates) является ошибкой неодруидизма. Во-первых, синий и зеленый — это один и тот же цвет, а, во-вторых, этот цвет не был жрече­ским, так как единственным жреческим цветом являлся бе­лый. Во всех живых кельтских языках, ирландском, валлий­ском и бретонском, glas обозначает одновременно «синий», «зеленый» и «серый».

Существование друидов имело смысл и было реальным в рам­ках живого кельтского общества, где все основывалось на понятии о священном. Название «философия» может в полной мере относить­ся лишь к греческой мудрости вне зависимости от любых религиоз­ных понятий, и говорить о «философии» у индийцев или кельтов — это очевидная бессмыслица. Другое доказательство жреческого дос­тоинства друидов является косвенным, но от того не менее убеди­тельным: Цезарь употребил галльское слово druides, поскольку ла­тинское слово sacerdos (используемое им два или три раза) имело более узкий и неполный смысл (для обозначения воинского класса латинского термина equites ему было достаточно). Напомним еще раз, что древний друид существовал только в рамках независимого кельтского общества, не обращенного в другую религию, он пользо­вался кельтским языком как языком священным. Этого достаточно, чтобы относиться к любому возрождению «друидизма», претен­дующему на древнее кельтское происхождение, как к ничтожной пародии. Брахманы лучше нас знают, что санскрит церемоний или обрядов, размышлений или гимнов возник не для того, чтобы пере­водиться на другие языки.

Категория: КЕЛЬТСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ  | Комментарии закрыты
17.07.2012 | Автор:

Этот сюжет обычно не входит в сферу наших исследований, хо­тя он совсем не лишен интереса. Широкая публика в наше время почти не разделяет «друидизм», который исчез с триумфом христи­анства в конце античности, и «неодруидизм», который появился в начале XVIII века. Несколько нижеследующих строк представляют собой всего лишь простую информацию для любопытного читателя, лишенную каких-либо комментариев. Впрочем, к большей части до­кументов в Великобритании нет доступа.

Три ветви неодруидизма хорошо известны, к тому же они нико­гда не пытались скрыть свое происхождение. Они возникли в Лон­доне в XVIII веке, и были основаны на масонских принципах соот­ветственно:

■ 22 сентября 1717 года в The Apple Tree Tavern ирландцем Джоном Толандом (Ancient Druid Order);

■ 28 ноября 1781 года в King’s Arms Tavern плотником Генри Херлом (Ancient Order of Druids);

■ 21 июня 1792 года на Примроуз Хил л валлийцем, каменщи­ком с бардическим именем Иоло Моргануг, который стоял в истоках всего валлийского «бардизма».

Бретонская ветвь, происходящая от валлийского Горседа, была основана позже, в субботу 1 сентября 1900 года, в кафе вдовы Ле Фальхер, на улице де Каллак (сейчас улица де Саль) в Генгампе, не­сколькими людьми, не имевшими ни малейшего традиционного об­разования. Еще до того, почва была подготовлена Эрсаром де Ла

Вильмарке, который наряду с другими участвовал в Эйстеддфоде в Абергавенни 1838 года, вместе с Альфонсом де Ламартином. Л а Вильмарке, опубликовавший в 1838 году Barzaz Breiz, не осмелился основать бретонский Горсед.

Этот неодруидизм основан на нескольких апокрифических вал­лийских текстах, в особенности на незначительной части «Рукопи­сей Иоло», изданных в 1848 году, и на книге Barddas пастора Виль­яма Аб Итела, изданной в 1862 году. Эти тексты написаны на ново­валлийском, и насколько нам известно, нет никаких более древних версий.

Не имея возможности использовать существующие, но неиз­вестные нам документы, мы не вынесем никакого суждения о значе­нии возможных связей неодруидизма и шотландского масонства. Речь может идти в лучшем случае о ремесленных инициациях, и ес­ли рассматривать их, как таковые, в них нет ничего пародийного, причем, они никогда не могут претендовать на какую-либо жрече­скую преемственность, что, с нашей точки зрения, определенно дает ответ на вопрос о возможной жреческой инициации. Насколько мы знаем, не существует ирландского неодруидизма. В любом случае, ни в Уэльсе или в Бретани, ни, тем более, в Галлии не существует организации или группы, открытой или закрытой, которая обладала бы традиционной преемственностью от древних друидов.

Категория: КЕЛЬТСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ  | Комментарии закрыты
17.07.2012 | Автор:

Различия между континентальными и островными источниками настолько велики, что лишь немногим исследователям, особенно среди континентальных ученых и некельтологов, удается преодоле­вать вытекающие из них изначальные трудности.

Исследование континентальных источников предполагает на­личие классического образования на базе археологии (для протои­стории и галло-римской эпохи) и эпиграфики (для римской эпохи), тогда как изучение островных документов является делом медиеви­стов, лингвистов, филологов и агиографов. Этот недочет отрица­тельно сказывается на исследовательской работе: издаются книги, посвященные религии древних кельтов, основанные только на про­тоисторической археологии, в которых не сыщешь ни слова об Ир­ландии; немудрено, что такие сочинения устаревают, едва успев выйти в свет. Существуют и другие труды, где Галлия, Британия Испания, Цизальпинская Галлия или Западная Германия рассматри­ваются таким образом, будто религиозные концепции и культы той или другой из этих древних кельтских стран различались только в несущественных деталях. А также смешиваются в одном объяснении все археологические данные и все документальные источники.

Синтез научных дисциплин так и не был осуществлен, а меж­дисциплинарное сотрудничество не вошло в ученую и университет­скую привычку: археологи, например, склонны рассматривать исто­рию религий как довесок к их собственным занятиям (основанным на изучении памятников и объектов, найденных во время раскопок или хранящихся в музеях); они с трудом понимают, что для объяс­нения галльских религиозных фактов необходимо знание языков, столь же удаленных друг от друга, сколь, подчас, и второстепенных, таких, как ирландский, валлийский и бретонский, тогда как лингвис­ты инстинктивно сторонятся сложных археологических фактов, ко­торые нелегко увязать с их дисциплиной. Кроме нескольких oppida типа Бибракте, Манхинга (в Баварии), Маг дал енсб ерга (в Каринтии), или Хейнебурга (в Вюртемберге), кельтские поселения не явили ми­ру важных открытий, сравнимых с классической археологией Гре­ции или Италии. Однако было бы неправильно не исследовать мето­дически то, что они содержат. «Княжеские могилы» западной зоны галынтаттской культуры (Франции, Люксембурга, Южной Герма­нии, Северной Швейцарии, Западной Австрии) доказывают это.

Потребуется еще немало усилий, чтобы филологические изы­скания принесли свои плоды: ограничившись ссылкой на одну толь­ко узкую область переводов с ирландского на французский, заметим, что переводы д’Арбуа де Жюбенвиля, Доттена, Шовире и еще двух — трех специалистов, вышедшие между 1880 и 1930 годами, нуждают­ся в полном пересмотре. Другие, недавние, переводы можно считать чепухой, дающей читателю весьма превратное представление о тек­сте. Порой это вторичные переводы, повторяющие и усугубляющие ошибки первых переводов, английских или немецких, а то и скуд­ные выжимки из них, подаваемые в качестве исчерпывающих «обо­зрений» (см. по этому поводу введение в нашу работу Textes mythologiques irlandais /, Rennes, 1980, pp. 20*-53*). Вообще говоря, изучение и толкование островных текстов невозможно без хорошей библиотеки.

Еще большую путаницу вносят недоразумения общего характе­ра: протоистория галынтаттского и латенского периодов, роль кель­тов в которой часто преуменьшают, кроме того долго считалась бед­ной родственницей, которой пренебрегали в угоду протоисториче­скому периоду и классической археологии. А разве мало археологов и историков, а нередко и лингвистов, считают кельтский мир чем-то вроде вторичного приложения к греко-римской цивилизации? Все это приводит к тому, что исследователи занимаются толкованием более или менее общих мест из древних авторов и пытаются изучать историю кельтов при помощи чужеродных критериев. В кельтский пантеон вводятся понятия распределения и обособления, функцио­нальных различий, свойственных греко-римским божествам, а про­исходит это потому, что иные из ученых не осознают ни устного ха­рактера кельтской традиции, принимаемого ими за свидетельство ее неполноценности, ни истинного взгляда кельтов на человеческое общество, в котором политическое подчинено религиозному. Они упускают из виду, что это подчинение было залогом равновесия классов и социальных функций. И уж тем более до них не доходит, что утеря этого равновесия в кельтском мире стала причиной этни­ческого, военного и языкового развала. Кроме того, время, когда были засвидетельствованы островные тексты, нередко побуждает отбрасывать их, как нечто вроде «фольклора»: дело доходит до того, что кельтская религия объявляется «народной», натуристической, тотемической, хотя все, напротив, служит доказательством того, что это была религия изощренная, разработанная, обладающая ритуала­ми, священными текстами и ясными доктринами.

Еще одна причина заблуждений коренится в чрезмерном дове­рии к сведениям, почерпнутым у античных авторов: немало грече­ских и римских свидетелей, причем довольно значимых, принимали за историю то, что на самом деле являлось мифом. И это заблужде — ниє распространяется и усугубляется современными учеными, при­нимающими за чистую монету все написанное древними.

Наука, особенно университетская, не сможет избежать таких ловушек, если не обретет глубокое понимание традиционной, соци­альной и религиозной структуры кельтского общества, одним из фундаментальных аспектов которой была идеология трех функций. Равновесие этой структуры основывалось на взаимной гармонии друида и короля. Отсутствие этого понимания — очень частая ошиб­ка. Прошло уже несколько лет с тех пор, как мы, действуя сперва наугад, начали постигать структуру кельтского «пантеона» и вни­кать в религиозные понятия кельтов. Наших знаний уже достаточно, чтобы утверждать, насколько для нас необходимы и незаменимы островные источники: Ирландия, например, является страной, где латенская цивилизация просуществовала до V в. нашей эры, по крайней мере в области миниатюры и торевтики (резьбы по метал­лу), самых ярких проявлениях кельтского островного искусства, и в еще большей степени, — в менталитете и во взглядах на общество. Даже в разгар современности кельтские языки остаются тем, чем они были десять веков назад, — языками средневековыми, очень пло­хо приспособленными к условиям современной жизни; они разбиты на диалекты, и поэтому их почти невозможно подчинить орфогра­фическим нормам и систематизации.

Следует добавить, что, будучи сверхкритичным, нужно было бы отвергнуть большую часть греческих и латинских текстов, лишь редкие рукописи которых восходят к докаролингской эпохе. Точно так же надлежало бы отбросить и все средневековые скандинавские тексты. Отказ от использования кельтских островных текстов абсо­лютно неоправдан. Напомним, что эти тексты содержат информа­цию, которая должна быть сопоставлена с континентальными дан­ными, а не просто добавлена к ним.

Категория: КЕЛЬТСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ  | Комментарии закрыты
17.07.2012 | Автор:

1. Гойдельский носит древнее название народности, которая на нем говорила (Goid. il). Слово gaelique, через посредство англий­ского, восходит к современной гэльской форме (что в обиходе в Хайленде в Шотландии) — Gaidhlig (на современном ирландском — Gaeilge). Шотландский гэльский язык, принесенный переселенцами, первоначально был диалектной разновидностью ирландского. На­звание Scotti на средневековой латыни прилагалось ко всем кельтам, говорящим на ирландском языке, иначе говоря, в основном, к ир­ландцам, и первое замечание, которое здесь нужно сделать относит­ся к тому, что три гойдельских диалекта (ирландский, мэнкский и шотландский гэльский) гораздо меньше отличаются друг от друга, чем соответствующие бриттские языки (валлийский, бретонский и корнский). Внутренние подразделения гойдельского таковы:

Ирландский. Это самый важный кельтский язык, лучше всего известный кельтологам. Самые древние доку­менты —несколько кратких надписей V-VII вв., которые именуются «огамическими» (по названию алфавита, кото­рый послужил для их написания). Затем можно назвать мно­гочисленные глоссы, написанные монахами за пределами Ирландии, повсюду где были основаны ирландские миссии (главным образом в Санкт-Галлене в Швейцарии, в Вюрц — бурге в Баварии, и в Милане в Италии), а также религиозные тексты (проповеди, гимны, молитвы, такие, как знаменитая Lorica св. Патрика) и несколько коротких легенд. Этот пе­риод, завершающийся к началу X в., называется древнеир — ландским. За ним следует период среднеирландского язы­ка, гораздо более долгий и расплывчатый — приблизительно с X в. до XVII в. Изменение древнего языка, его упадок (по­теря среднего рода, многочисленные изменения в глаголь­ной и местоименной системе) делают изучение языка еще более трудным, однако это был самый богатый в литератур­ном отношении период: соответствующие тексты дошли до нас в количестве примерно тысячи рукописей, главные из которых, Лейнстерская книга (Book of Leinster, а по — ирландски Lebor Lagin) и Книга Бурой Коровы (Lebor па hUidre) датируются XII веком. Все мифологические и эпи­ческие тексты, или по крайней мере, их самые ранние вер­сии, относятся к этому периоду. К третьему периоду отно­сится современный ирландский, который, постоянно усту­пая место английскому начиная с XVIII в., сохранился в ка­честв разговорного языка лишь в западных и северных об­ластях острова, в Гэлтахте. В 1921 г. ирландский был провозглашен государственным языком Ирландского Свободного Государства, а затем — Ирландской Рес­публики. Этот запоздавший политический и социальный акт оказал­ся, однако, не в состоянии приостановить все более и более быстрое вытеснение разговорного ирландского языка, который не играет больше никакой реальной социальной роли. Главной причиной его упадка был великий голод 1848 г., когда большая часть населения Ирландии эмигрировала в Соединенные Штаты, где она американи­зировалась, но не потеряла полностью сознание своего происхожде­ния. Ирландская литература на английском языке, так называемая англо-ирландская литература, приобретшая известность с XIX века именами Йейтса, Джойса и Синга не должна ни в коем случае сме­шиваться с литературой на ирландском языке, гораздо менее извест­ной, но все еще продуктивной.

Шотландский гэльский: язык все еще остается разговорным для нескольких тысяч человек, проживающих в горных районах Шот­ландии (Highlands) и на прилегающих островах. Ирландский был принесен в VI в. переселенцами из Ирландии, явившимися в качест­ве завоевателей (они оттеснили или ассимилировали пиктов и север­ных бриттов). В течение всего средневековья литература на ирланд­ском языке была общей для Ирландии и Шотландии, да и в наше время различия между обоими языками сводятся всего лишь к диа­лектным особенностям.

— Мэнкский, или диалект острова Мэн. В начале XX в. на нем

Еще говорило несколько сот человек, но теперь он практически угас. Лингвистическая анкета, проводившаяся около 1950 г., с трудом вы­явила десяток стариков в возрасте 80-90 лет, говоривших на нем с детства. Как и шотландский гэльский, он является особым диалек­том ирландского языка, но его орфография испытала сильное влия­ние английской. Грамматика подверглась упрощению (остались только следы склонений). Единственная известная литература — ре­лигиозная. Как в случае корнского, с той разницей, что традиция еще не полностью прервана, эрудиты пытаются возродить язык, что­бы он был при этом не слишком искусственным.

2. Бриттский (англ. Britannic или British), от древнего названия острова Британия (теперешняя Великобритания), где на нем говори­ли в древности и в самом начале средних веков, зафиксирован лишь в именах собственных и надписях на монетах. До нас не дошли ни тексты, ни эпиграфика на этом языке[7], который начиная с V-VI вв. начал дробиться на диалекты, давшие начало нижеследующим бриттским языкам:

— Валлийский (англ. Welsh), который в XIX в. нередко имено­вали кимрским (от самоназвания Cymraeg), является самым жизне­способным кельтским языком, на котором издавна существует бога­тейшая литература самого высокого уровня. Как и в ирландском, в нем различают три периода: древневаллийский, чье зарождение, относящееся к VIII в., отразилось в именах собственных, тех, на­пример, что упоминаются в трудах Беды Достопочтенного. Затем, с IX в., появляются глоссы и краткие фрагменты в прозе и стихах. Средневаллийский возникает в XII в. и существует до конца XIV в.; в этот период создаются все интересующие нас тексты, например, четыре ветви «Мабиноги». Современный валлийский, наконец, существующий с начала XV в. до наших дней, послужил основой для богатейшей литературы, на пользу которой с самого начала по­шло быстрое обращение в протестантизм всего Уэльса. Валлийский не пострадал от каких-либо остракизмов: Библия была переведена на валлийский, на валлийском велось и все еще ведется религиозное образование. В отличие от того, что произошло в Бретани, валлий­ский никогда не терял статуса народного языка.

Рис. 1: Покрытие ножен меча из Талиандорогда (медье Веспрем, Венгрия) из Kunsthistorisches Museum Вены (см. стр. 32).

Рис. 2: Бронзовая пряжка от пояса из Хёльцельзау (Австрия) (см. стр.32).

Рис. 3: Реконструкция статуи из галльского святилища в Антремоне (Буш — дю-Рон). Следуя Фернану Бенуа, ее считают изображением покойного героя. Хотя скорее имелось в виду божестве. Фигура держит левую руку на отрублен­ной голове, а в правой ее руке — молнии. (Рисунок Р. Амбар.)

Рис. 4: Бронзовый олень из клада из Нёви-ан-Сюллиа (Луаре), из Орлеан­ского музея.

Рис. 5: Бог из Буре (Эссон) из листовой бронзы, изображенный в так назы­ваемой «буддийской» позе, обычной для всего кельтского мира в древности.

Рис. 6: Алтарь бога Кернунна на рельефе из Реймсского музея. Рядом с галльским богом изображены Меркурий (справа) и Аполлон с цитрой (слева). На фронтоне, над головой бога, рога которого заметны, изображена крыса. В нижней части монумента миниатюрные олень и бык разделены монетами (или зернами), падающими из мешка изобилия. Кернунн, имя которого не засвиде­тельствовано в Галлии (есть надпись из Парижа RIG L-14 — Г. Б.), очевидно иг­рает роль господина животных, параллель которого существует в валлийской легенде. (Esperandieu V, 3653.)

Рис. 7: Бронзовый жеребец из клада из Неви-ан-Сюллиа (Луаре) из Орле­анского музея. Это прекрасная бронзовая статуя (высота в холке 0,65 м; высота до кончиков ушей, включая подставку, 1,05 м; длина 0,86 м). На подставке над­пись из четырех строк (CIL XIII, 3071): AVG(usto) RVDIOBO. SACRVM / CVR(ator templi) CASSICIATE D(e) S(ua) V(ecunia). D(edit) / SER(vzYor) ESVMAGIVS. SACROVIR. SER(vzYor) IOMAGLIVS. SEVERVS / F(ctciemdum) duraverunt). Теонимическое прозвище Rudiobus ("красный") очевидно военного и воинского характера. Кольцо в каждом углу подставки указывает на то, что статую торжественно носили в процессии во время различных церемоний (см. Rudolf Egger, Le Mattre du Magdalensberg et son signe, in Ogam 4, 1952, pp. 298- 306). Неподвижность хвоста объясняется наличием особого парадного чехла, восстановленного в древности. См. обложку книги и рисунки 4 (олень) и 8 (ка­бан), представляющие статуи из того же клада из Неви-ан-Сюллиа.

Рис. 8: Кабан из листовой бронзы из клада из Неви-ан-Сюллиа. Кабан — это символ кельтского жреческого класса. Поэтому он еще часто появляется в галльской иконографии римской эпохи.

Рис. 9: Маленькая бронзовая статуэтка высотой 25 см: богиня ARTIO из Мюри (Швейцария). На подставке надпись из двух строк: DEAE ARTIONI / LICINIA SABINILLA. Имя божества, Artio — это теоним, происходящий от кельтского названия медведя (arto-s). Этому животному свойственна символика царской власти.

Рис. 10: Изображение бога из известняка из Эффинье (Верхняя Марна). На нем гривна, глаз на левом боку и кабан на груди.

Рис. 11: Изображение бога из известняка из Корголюан-а-Мус (Кот-д’Ор). В нише под сферическим сводом бог с птицами (на каждом плече) опирается левой рукой о узловатую ветвь, а перед ветвью сидит собака.

Рис. 12: Кабан с тремя рогами; бронзовая статуэтка высотой 10 см, най­денная в Бургундии (из Кабинета медалей в Париже). Тройственность — это символ множественности в единстве.

Рис. 13: Основание известковой колонны из Мавилли I в. н.э. (Археологи­ческий музей Дижона). Марс держит копье правой рукой, а левой рукой опира­ется о щит. Справа от бога — змей с головой барана, слева — женщина с обна­женной левой грудью; она тоже держит щит левой рукой. На боге кольчуга. Щит шестиконечный и типично галльский.

Рис. 14: «Бык с тремя журавлями», найденный в начале XVIII века при раскопках в соборе Парижской Богоматери на колонне nautae parisiaci. Надпись на галльском языке датируется временем правления Тиберия: TARVOS TRIGARANVS. Похожий, но не идентичный, памятник был найден в Трире. В кельтской символике бык представляет царскую силу, а журавль является экви­валентом или заменой лебедя, птицы-вестника из Потустороннего мира.

Рис. 15: Железный шлем, украшенный бронзовой птицей с присоединен­ными крыльями. Общая высота — 41 см. Шлем находится в Бухарестском исто­рическом музее. Он был найден в кельтском некрополе III века до н. э. в Чиу — мешти (на севере Румынии). Возможно птица — это ворон, что напоминает о ле­гендах о Марке Валерии Корве, собранных Титом Ливием, и о роли Бодб («во­роны») в ирландском мифе. См. Francoise Le Roux et Christian-J. Guyonvarc’h, La souverainete guerriere de I’Irlande, Celticum 25, Rennes, 1983.

Рисю 16: Эпона из Луазья (Юра), бронзовая статуэтка высотой 35 см. Бо­гиня с обнаженной грудью сидит на лошади, рядом с которой изображен жере­бенок. Имя Эпоны — это теоним, образованный от названия лошади в древнем кельтском (epo-s), а богиня эта в римскую эпоху считалась защитницей лоша­дей. Она является единственным галльским божеством отраженным как в па­мятниках, так и в латинских и греческих текстах и в богатой эпиграфике. Оче­видно, что в раннюю эпоху она была властным женским божеством.

Рис. 17: Эпона на барельефе без эпиграфики из Байхингена (Вюртемберг) высотой 59 см. Фигуры разделены на два уровня. На верхнем уровне Эпона си­дит в окружении трех лошадей слева и четырех (?) — справа. В левой части ниж­него уровня три крупных лошади везут легкую колесницу на четырех колесах с сидением из ивы для богини и колесничим; в правой части того же уровня один человек совершает жертвенное возлияние вина на алтарь, в то время как другой готовится принести в жертву свинью.

Рис. 18: Колонна с Юпитером и гигантским змееногим существом из Сельца (Нижний Рейн). Этот памятник из красного песчаника высотой 57 см датируется II веком н. э. У божества была молния, которая исчезла, но подлежит реконструкции.

Рис. 19: Юпитер и гигантское змееногое существо из Неше (Пюи-де-Дом). (Esperandieu-Lantier, volume XIII, n° 8186.)

Рис. 20: Вотивная надпись в честь Таранукна, найденная в Бёккингене ря­дом с Хайльбронном (Вюртемберг): DEO / TARANVCNO / VERATIVS / PRIMVS / EX IVSSV (CIL XIII, 6478). См. Francoise Le Roux, Taranis, dieu celtique du del et de I’orage, I. Les documents epigraphiques et litteraires. L’etymologie etsesproblemes, in Ogam 10/1, n° 55, 1958, pp. 30-39, et Ogam 11/4,5, n° 64-65, 1959, pp. 307-324.

Рис. 21: Изображение на серебряном котле из Гундеструпа. На верхнем уровне ряд всадников движется слева направо, тогда как на нижнем уровне, от­деленном от нижнего длинным горизонтальным стволом, который мог быть древом жизни, ряд пеших воинов, вооруженных копьями и шестиконечными щитами, движется справа налево. Справа три фигуры в рост человека играют на трубах, а слева божество высокого роста окунает человека в котел. Неизвестно, имеется ли в виду сцена воскрешения мертвых воинов или мифического жерт­воприношения. В последнем случае вспоминаются Бернские схолии к Лукану, которые уточняют, что жертв Тевтата-Меркурия топили в полном чане (см. Waldemar Deonna, Les victimes d’Esus, in Ogam 10, 1958, pp. 1-29).

Рис. 22: Изображение на котле из Гундеструпа: в центре божественная фигура, подняв руки, с помощью персонажа в шлеме крутит космическое коле­со. Она окружена разными животными, собаками или волками, грифонами и змеем. Это образ ведийского cakravarti ("того, кто движет колесо"), который присутствует также в ирландском имени Mog Ruith «Слуга Колеса». См. Francoise Le Roux, Le dieu-druide et le druide divin, in Ogam 12, 1960, pp. 367-373.

Рис. 23: Рисунок из Kunstbuch Альбрехта Дюрера 1514 года, изображаю­щий Огмия как бога красноречия. «Туника пестра от капель, она удерживается на талии поясом, завязаным справа, тогда как полы ее развеваются на ветру, об­нажая ноги почти непристойным образом. Четыре цепи прикреплены не прямо к языку бога, а к кольцу, которое держится за язык; одна из цепей разделяется на две более короткие цепи, присоединяющиеся соответственно к определенному персонажу. Другая цепь исчезает за группой людей, и неясно где она заканчива­ется. Из четырех персонажей только женщина внимает наставлению: ее внеш­ний вид, так же как внешний вид бога, почти непристойный, полы платья еще более свободны. Она не носит очевидных украшений, кроме пояса неясного происхождения. Изображен рыцарь конца эпохи средневековья: на нем шлем, воин несет тяжелый доспех, вооружен алебардой или каким-то протазаном, он недвижим. Одетый в длинное и свободное профессиональное платье и шапочку, судья правой рукой делает жест, как человек, оживленно спорящий и стремя­щийся убедить кого-то; наконец, мы видим практически только голову «бур­жуа» в цилиндре» (Francoise Le Roux, Le dieu celtique aux liens. De I ‘Ogmios de Lucien a I’Ogmios de Diirer, in Ogam 12, 1960, pp. 217-218).

Рис. 24: Бетил из Кермариа возле Понт-л’Аббэ (Финистер), маленькая пи­рамида из гранулита, возможно IV века до н. э., 83 см высотой, из Музея нацио­нальных древностей в Сен-Жермен-ан-Ле. Основной элемент украшения — это четыре символа (по одному на стороне), которые также являются иконографи­ческими изображениями четырехчастного символа (четыре + один: периферия и центр). Чаще всего воспроизводят только неблагоприятную свастику. Однако три других символа также существенны (круги, чашечки, горизонтальные, вер­тикальные и косые линии, вписанные каждый раз в трапециевидный четырех­угольник). Это очевидно был омфалос, иначе говоря «Камень Власти», сравни­мый с Lia Fail. (Рисунок из P. M. Duval, Les Celtes, ed. Gallimard, Paris, 1977, p. 253, fig. 289.)

Рис. 25: Карта народов и «городов» независимой Галлии.

— Корнский (англ. Cornish), язык полуострова Корнуолл, стал мертвым в конце XVIII в., хотя следы его сохранялись и в XIX в. До нас дошли глоссы на древнекорнском, современнике древневаллий — ского и древнебретонского (которые отличаются друг от друга толь­ко орфографией, бриттские языки по сути начинают различаться только с IX века), а также не столь многочисленные тексты, относя­щиеся к XVI-XVII вв. Но это исключительно религиозная литерату­ра («мистерии», как на среднебретонском). Горсточка эрудитов при­лагает сейчас огромные усилия для того, чтобы вернуть корнский в состояние живого языка, на котором могло бы говорить и читать хо­тя бы несколько сот человек.

Бретонский, остающийся разговорным языком в за­падной половине Бретани, куда он был завезен эмигранта­ми, прибывшими главным образом из Девона в IV-V вв. Но точные причины, обстоятельства, дата и размах этой коло­низации остаются совершенно неясными. Уже неясно долж­ны ли мы верить, как учили в течение почти века, что брит­ты прибыли в пустующую страну, где господствовал ис­ключительно романский язык, и существовали лишь редкие галльские островки, которые абсорбировал бретонский язык?

Первыми свидетельствами о нем, помимо имен собственных и топонимов, отмеченных в картуляриях, служат глоссы, обычно

Очень краткие, состояние которых с лингвистической точки зрения таково, что трудно утверждать, не являются ли некото­рые из них скорее валлийскими или корнскими, чем бретон­скими (у бретонского и корнского много общих черт); кроме того, известно, что среди вышеупомянутых эмигрантов было значительное валлийское меньшинство. Однако лингвистиче­ские свидетельства о бретонском языке между X и XIV вв. представляют собой практически исключительно топонимы и антропонимы из картуляриев. Среднебретонский появляется в литературной истории с несколькими простыми фразами в XIV-XV вв., трехъязычным бретонско-латинско-французским словарем (Католиком, содержащийся в рукописи 1464 г., и трех изданиях, напечатанных в 1499 г. без даты ив 1521 г.; Католиком к тому же — первый французский словарь!), а также, начиная с XVI в., религиозными текстами, драмами и мисте­риями, катехизисами и назидательными текстами. Этот период завершается в середине XVII в., а современный бретонский по — настоящему возникает лишь в начале XIX в., на исходе эпохи Революции и Наполеона. Язык XVII-XVIII вв. называют «пред- современным», в литературе он характеризуется ярко выра­женной диалектной фрагментацией. Подобно среднебретон — скому, «предсовременный» бретонский в некоторых случаях доживает до конца XIX в. (конечная дата 1914 г.), создавая ре­лигиозную и назидательную литературу, представляющую из себя переводы соответствующих французских произведений или подражания им.

Современный бретонский является разговорным для точно не установленного числа лиц (около четырехсот или пятисот ты­сяч, максимум, шестисот тысяч), проживающих к западу от ли­нии Ван / Сен-Бриё, и эта лингвистическая граница приблизи­тельно может быть датирована окончанием норманнских набе­гов, вызвавших значительное оттеснение бретонского языка. Изначальная граница шла до устья Куэнон, выгибалась на три­дцать километров к западу от Рена, следовала течению Вилен, достигая устья которой, охватывала области Геран и Лаболь. Оттеснение было вызвано бегством немногочисленной военной аристократии, говорившей по-бретонски, перед норманнами. Большая часть населения говорила на романском языке, кель — тизация еще не успела завершится.

Литературное возрождение, начавшееся в начале XIX в. и про­должавшееся до начала XX века, было затруднено тем фактом, постоянно присутствующим начиная с XII в., что бретонский, существующий в симбиозе с французским и впитавший в себя немалую часть его словаря, давно уже не является языком обеспеченных или правящих классов: им пользуется исключи­тельно простой люд, особенно крестьяне, которые говорят на своем родном диалекте и не понимают стандартизованный ли­тературный бретонский, не могут на нем читать, а иногда даже воспринимать на слух.

Учитывая позднее появление бретонской не-религиозной ли­тературы, вопрос о ней в общей истории кельтской культуры кажется неправомерным. Не стоит только упускать из виду

Агиографию: встречающиеся в ней неоспоримые намеки и сле­ды указывают, что Бретань черпала из тех же традиционных мифологических источников, что Ирландия и Уэльс. Некото­рые бретонские сказки конца XIX века даже представляют в этом отношении особый интерес.

Хотя первые бриттские тексты современны самым древним ир­ландским документам, они отнюдь не представляют такого же инте­реса для филологов и лингвистов. Фонетические и морфологические изменения, произошедшие во время перехода от древнекельтских к неокельтским между V и VII вв., были куда более значительными в бриттском, чем в гойдельском (полная утрата склонений, сущест­венное упрощение спряжений, заимствование множества иностран­ных слов, особенно романских и французских). Большая часть ла­тинских заимствоваий пришла сначала из римской Британии, где в течение двух-трех веков латинский был вторым языком, заимство­вания же из ирландского почти целиком совершались через посред­ство бриттского. Бретонский язык, в частности, в силу своего гео­графического полуостровного положения и франкизации герцогско­го двора в XI в., после норманнских вторжений, которые прервали подъем королевства Бретань, подвергался постоянному романскому и французскому влиянию.

Можно утверждать, что в начале римского завоевания Британии разница между гойдельским и бриттским была куда менее выражен­ной, чем теперь (впрочем, все кельтские языки развивались в на­правлении все большей и большей диалектной фрагментации). В чем более отдаленные по возможности времена мы заглядываем, тем бо­лее кельтские языки свидетельствуют о единстве культуры и средств выражения, причем диалектные различия всегда восходят к самым истокам ирландского, валлийского и бретонского.

В заключение упомянем о пиктском, на котором когда-то гово­рили в Шотландии. Но пикты и их язык исчезли самое позднее к X в., окончательно вытесненные или ассимилированные ирландцами, не оставив никаких следов, кроме нескольких собственных имен, что позволяет сделать вывод об их кельтской принадлежности и промежуточном положении их языка между бриттским и гойдель — ским. Таким образом, a priori, такое состояние является сомнитель­ным, и вероятнее всего, если рассмотреть несколько засвидетельст­вованных антропонимов, пиктский — это гойдельский язык, может быть немного более архаичный чем ирландский. Нельзя исключить, что пиктский на границе подвергался бриттским влияниям, но еще честнее будет признать, что наши знания в этой области позволяют только строить гипотезы.

Нельзя также считать кельтскими языками английский с осо­быми идиомами, на котором говорят в Ирландии и Уэльсе (Anglo — Irish и Anglo-Welsh), или даже шотландский низин (Scottish). Что ка­сается старого французского диалекта в Бретани, отчетливые следы которого присутствуют во всей офранцуженной Верхней Бретани, он принадлежит к группе романских диалектов запада Франции и в большой степени повлиял на бретонский (Трегье и Вана), который не повлиял в свою очередь на этот диалект.

Категория: КЕЛЬТСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ  | Комментарии закрыты
17.07.2012 | Автор:

Универсальный характер друидического священства подтвер­ждается одновременно его географическим распространением (тер­ритория распространения кельтов) и наличием центра, к которому оно себя привязывает. В Галлии и Британии, до римского завоева­ния, и Ирландии вплоть до введения христианства существовали полные жреческие иерархии. Нет никаких свидетельств относитель­но их наличия у цизальпинских галлов (за исключением короткого пассажа у Тита Ливия, который использовал слово antistites[10] в опи­сании смерти консула Постумия в 216 г. до н. э.), в Галатии и долине Дуная, но из этого вовсе не следует, что они не совершали какого — либо служения. Ощутимый след их присутствия сохранился в латин­ском слове из религиозной сферы — vates «прорицатели», которое могло быть заимствовано только у цизальпинских галлов. А кельт­ские vates составляли часть класса друидов.

Друиды, однако, не представляли собой теократию или иеро — кратию: не подчиняясь ни чьему принуждению, они имели право вмешиваться в военные и политические дела, хотя им было чем за­няться и в области духовной (что постоянно подтверждает поведе­ние ирландских друидов). Кельтская жреческая структура является достаточно древней, так как в ней друиды имели право как на свя­щенство, так и на участие в войне, тогда как воины не имели права на священство, — достаточно древней для того, чтобы в ней можно было видеть воспоминание (не столько историческое) об изначаль­ной неразделенности, об «эдемическом» состоянии общества, со­стоящего из людей мыслящих и мудрых и не имеющего надобности ни в классах, специализирующихся на определенной функции, ни в правителях, действующих посредством законного принуждения.

Не восходя столь далеко в мифическое время, их происхожде­ние было предметом борьбы мнений ученых. Цезарь говорит, что их учение (disciplina) было найдено в Британии и что те, кто хотел лучше его постичь, отправлялись туда для совершенствования своих знаний. Тут возникает вопрос, почему галльские друиды посещали Британию, хотя бритты были менее развиты, чем галлы. А отсюда всего один шаг до упрека Цезаря в неточности.

Но подобные путешествия совершали и ирландские друиды, и цель этих поездок не зависела от уровня материального, техническо­го или социального развития (впрочем не так уж очевидно, что брит­ты I в. до н. э. были такими отсталыми и дикими!): Британия, как ре­ально, так и символически, является островом, а всякий остров, по традиционному определению, это сакральный центр. Из этого вовсе не следует, что «друидизм» (данное слово — это неверное современ­ное наименование жреческого класса), панкельтский институт, заро­дился в Британии и стал впоследствии предметом экспорта, как со­временная политическая или религиозная доктрина. Просто немыс­лимо, что какая-то из кельтских групп могла обходиться без друи­дов, так же немыслимо, чтобы существовали кельтские жрецы, ко­торые бы не были друидами, и чтобы друиды не были глубоко ин­тегрированы в кельтское общество.

По той же причине абсурдно предполагать, что друиды имеют докельтское происхождение. Ничто не доказывает, будто, появив­шись в Западной Европе, кельты нашли уже сложившуюся органи­зацию друидов. Друиды не были и строителями мегалитов — они разве что продолжали их использовать, в основном в легендах. Та­кие ученые, как д’Арбуа де Жюбенвиль, Турнайзен или, если брать более близкое к нам время, Вандриес, плохо поняли внутреннюю структуру жреческого класса: все они были введены в заблуждение запутанными классификациями, пущенными в ход ирландцами.

Необходимо также в деталях изучить несколько относительно поздних текстов, которые рассматривают близость друидов к моно­теизму, с одной стороны, и к пифагорейской доктрине, с другой сто­роны. Кельтская тенденция к монотеизму открыто упомянута бла­женным Августином, De Civitate Dei, VIII, 9 (Zwicker, Fontes Religionis Celticae II, S. 124). Что касается отношений друидов и пи­фагорейцев, они были рассмотрены как с точки зрения друидическо­го влияния на пифагорейцев (Александр Полихистор, De Pythagoricis symbolis, у Климента Александрийского, Stromata I, 15, 70, 1; Zwicker, op. cit., S. 21, 4-7), так и касательно пифагорейского образования, заимствованного друидами (Hippolytus Romanus, Refutatio omnium heresium I, 2, 17; Zwicker, op. cit., S. 88, 21-25; 89, 2- 10).

Сопоставление текстов показывает что в жреческую иерархию, основанную на знании, а не на какой-либо административной вла­сти, входили многочисленные степени и разделы специализации, ис­ключающие любую двусмысленность:

Первая категория — это друиды-теологи. Согласно Цезарю, они предавались умозрительным построениям, делясь ими с моло­дым поколением. Они занимались не только проблемами религии, но и вопросами правосудия и образования, не считая надзора над политической властью. Но здесь необходимо одно уточнение: Це­зарь предлагает для жреческого класса всеобъемлющее определение, противопоставляющее его остальной части общества, а вовсе не ус­тановление различных жреческих категорий или специализаций. «Друид» — это общий термин, и специфического названия для друи­дов, совершавших жертвоприношения, не существовало (его на­прасно в течение долгого времени пытались найти): все друиды, ка­кова ни была бы их специализация, имели право, хотя бы теоретиче­ское, совершать жертвоприношения.

Вторая жреческая категория занималась поэзией и «лите­ратурой», если можно называть этими словами предания или по­эмы, которые исключительно декламировали наизусть или пели. Це­зарь не упоминает о ней по той простой причине, что указана нами выше, но греческие авторы, Страбон и Диодор Сицилийский, гово­рят о ней достаточно подробно. К этим категориям в Галлии при­числялись барды, а в Ирландии — филиды, или «поэты». Их занятия включали в себя немалую часть функций, перечисленных Цезарем:

История и генеалогия (которые представляли по сути одну и ту же дисциплину, которая занималась составлением генеало­гии правящего царя, уходящей как можно дальше вглубь веков), литература (чтение наизусть мифологических и эпических ле­генд и поэм),

Предсказания и сатира (которые являлись для царя и друида средствами управления или давления на царскую власть), пра­восудие (свершаемое царем, но возвещаемое друидом, который обычно был законником: царь-судья — это исключение), обучение (организованное до самых глубин доктрины, подобно обучению у индийских гуру, первые уровни которого, однако, были доступны для любого),

Дипломатия (разнообразные посольства и переговоры, заклю­чение договоров о дружбе и союзе),

Музыка (арфа, струнный инструмент, но отнюдь не духовые и ударные инструменты),

Медицина (ее три аспекта: заклинания, хирургия и лечение травами),

Распределение напитков (виночерпий: он разделял доли со­трапезников, но разливала напитки в кубки царица), информация (друид-привратник, опрашивающий гостей), архитектура (строительство домов или крепостей).

Преобладающая роль филидов в преданиях, записанных после христианизации, в свое время навела д’Арбуа де Жюбэнвиля на мысль, что они составляли параллельную «корпорацию», соперни­чавшую и конкурировавшую с друидами. Фактически же такого противопоставления никогда не существовало. Филиды входили в жреческую категорию, чья деятельность не противоречила христи­анскому учению, так как они давно уже не совершали жертвопри­ношений: именно они в первые же века христианства сделали воз­можным передачу — так же как и формальную фиксацию — легендар­ного наследия. Во многих преданиях термины филид и друид явля­ются эквивалентными и взаимозаменяемыми. По определению фи — лид (и все его разновидности) равнозначен «ясновидящему» и явля­ется полноправным участником жертвоприношений.

Третья категория включает в себя прорицателей (др.-ирл. faith’, галльск. vatis, мн. ч. vates). В их ведении находились все «практические» приложения религии, в частности, две их главные области:

Прорицание (искусство авгуров),

Медицина (магическая, хирургическая и растительная).

Из специальных трактатов нам известно, какие именно требо­вания предъявлялись к филиду: двенадцать лет обучения, овладение грамматикой и сложным техническим языком, использующимся жрецами, знание и практическое употребление многих десятков по­этических размеров, точное воспроизведение по памяти (без каких — либо вариаций) многих сотен преданий. Все это напоминает о два­дцати годах обучения, упомянутых Цезарем. Иерархические разли­чия в этой категории проступают достаточно отчетливо: от fochlocon, или ученика, знавшего наизусть всего семь историй и до­вольствовавшегося на пирах случайным куском, до «ученого» ollam (превосходная степень от oil «могучий»), знавшего триста пятьдесят больших историй и сто пятьдесят малых, и имевшим право на свиту из двадцати четырех человек.

Категория: КЕЛЬТСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ  | Комментарии закрыты
17.07.2012 | Автор:

Что же, в конце концов, мы знаем о кельтах?

Хочется сказать, что их история всеобъемлющим и жестоким образом сводится к осознанию контраста между безграничностью, разнообразием и богатством древнего мира кельтов и незначитель­ностью, хрупкостью и скудостью тех убежищ, где жили и продол­жают жить малые кельтские народы, как средневековые, так и со­временные.

То и другое невозможно мерить одной меркой, а подчас не­возможно и просто сравнивать, включать в рамки одного исследова­ния, а тем более заявлять, что они являются двумя противополож­ными точками единого процесса развития. Не в силах понять этот процесс, кое-кто пытается отрицать сам факт существования подоб­ного из ряда вон выходящего исторического чуда или свести его к одному из тех побочных и второстепенных феноменов, тайной кото­рого владеют сочинители учебников. Камиль Жюлиан был прав, же­лая в своей монументальной «Истории Галлии» показать кельтские истоки Франции. Можно было бы только добавить, что кельтские истоки можно найти также и у других стран Европы.

Но история — это не всегда поддающееся истолкованию стече­ние случайностей, редкие свидетели которых едва-едва ворочают языком, историкам же приходиться брать на себя неблагодарную за­дачу — как можно внятней растолковать все это своим современни­кам. Именно так, путем гипотез и предположений, колеблющихся между восторгом и очернительством, и удалось установить факт упадка кельтской цивилизации. В определении, а тем более в объяс­нении причин этого факта мнения расходятся. Каким причинам при­писать упадок кельтской цивилизации, а затем и почти полное ее ис­чезновение? Ответы могут быть самыми разными в зависимости от мнения авторов. Не соглашаться с одним из них — значит навлечь на себя обвинение в проступке, а то и в настоящем преступлении про­тив разума.

В целом, мнения неблагоприятные и со всех сторон раздаются упреки. Кельты не входят в число народов, заслуживающих внима­ния историков по нескольким причинам:

Неспособность кельтов к самоорганизации, взаимо­пониманию, адаптации;

— интеллектуальная неполноценность варварских народов, неспособных создать государство, преодолеть племенную ста­дию, противостоять чужеземным нашествиям;

— жестокость и примитивность религии, для которой чело­веческие жертвоприношения были обычной практикой.

Эти ответы в сильнейшей степени инспирированы античными авторами, из чего следует, что непонимание, незнание и глупость отнюдь не являются порождениями современности. Почти во всех библиотеках вы можете найти перлы бескультурья, мимо которых стоит проходить молча, и авторство которых иногда вызывает удив­ление.

Но существует и противоположное мнение, согласно которому кельты были народом, который упустил свой исторический шанс. Юлий Цезарь, покоривший Галлию в сражении при Алезии, должен быть заклеймен позором. Придерживаясь таких умонастроений, сле­довало бы осудить и предков германских народов за их разорение континентальных и островных кельтских земель. «Чувствуется» (с полным основанием, впрочем), что чего-то здесь «не вышло», — того, что могло состояться, но не состоялось. Проигранная битва всегда могла бы быть выигранной.

Переделывать историю — затея бесполезная, но переделывают ее тем охотней, чем меньше понимают: контрастам исторических терминов соответствуют контрасты убеждений или мнений, со вре­мен античности варьирующих от безосновательной клеветы до вос­торженных похвал. Мы то как Страбон, обвиняем ирландцев в том, что они ели трупы своих покойных родителей, то следуем Плинию Старшему, умиляясь варварам, вызубрившим латынь или греческий и приобщившимся, наконец, к цивилизации; то, подобно множеству кельтоманов, наделяем кельтов небесными добродетелями, а не на­ходя таковых, измышляем их сами: минимум, что современный бре­тонский или современный валлийский язык был языком земного рая и Бога Отца; друиды же сумели пережить все превратности судьбы, чтобы воскреснуть из неизвестности в конце XVIII в. и сгруппиро­ваться в тайные общества, а французский язык, скажем, не является порождением латыни, а происходит по прямой линии от галльского. Все это весьма удобно для «друидов» XX века, если они не слишком способны к древним языкам.

Держась как можно дальше от поношений и похвал, мы поста­рались на протяжении этой книги проанализировать факты кельт­ской цивилизации, определить их составляющие и, в особенности, выработать методику их осмысления. Истина оказалась простой: контрасты фактов, но и контрасты концепций, контрасты реальности и предвзятых идей.

Первый пункт, на котором мы настаиваем, сводится к тому, что антиномии между кельтами и классическим миром никогда не были оппозицией между варварством и цивилизацией, примитивно­стью и просвещенностью, интеллектуальным превосходством и не­полноценностью, да и любыми другими качествами. Кельтская ци­вилизация — это нечто иное по сравнению с цивилизацией греко — римской; кельтское общество — это нечто иное в сравнении с соци­альной организацией римского urbs; кельтская религия — это совсем иная религия по сравнению с религией классической. Сами кельты — иные, ни на кого не похожие. Иные, а не низшие.

Из этого первого пункта вытекает второй, не менее важный: кельты вовсе не были неспособны к организации. Они, напротив, сумели создать крепкое и стабильное общество, которое в Ирландии просуществовало вплоть до эпохи средневековья и приняло христи­анство. Они разработали разумные и точные правовые нормы; у них была элита, необычайно способная к рефлексии и абстрагированию, которое отнюдь не соответствует приписываемым им тенденциям.

Третий пункт касается основы существования кельтов, со­временные исследования в области которой оказываются наиболее рискованными, а выводы ложными и неверными: кельты были хра­нителями одной из форм традиции, исключающей всякую неоргани­зованность, всякое варварство, всякий примитивизм, традиции, бли­жайшие соответствия которой следует искать в ведийской Индии.

Наряду с неудачными набегами или нападениями, — рискованными затеями отдельных отрядов или народов, поддавших­ся призрачному искушению, как это случилось с галатами (они, по крайней мере, оставили столько же следов в греческой истории, сколько вандалы и вестготы — в истории западной); наряду с разгро­мом при Алезии или романизацией Галлии, каковы бы ни были ее причины и следствия, наряду со всем этим следует принимать во внимание и приведенные выше факты.

Мы уже неоднократно говорили — но следует повторить и еще раз — Рим и кельты расходились в понимании иерархических соот­ношений политики и религии. Эта коренная разница, сама по себе способная объяснить все остальное, сводится к инверсии главенст­вующих ролей и уровней властной иерархии.

У КЕЛЬТОВ ЭТА РОЛЬ ПРИНАДЛЕЖАЛА ДУХОВНОЙ ВЛАСТИ, ОЛИЦЕТВОРЯЕМОЙ ДРУИДОМ. ОТ НЕЕ ЗАВИ­СЕЛА ВЛАСТЬ МИРСКАЯ, ОЛИЦЕТВОРЯЕМАЯ ЦАРЕМ. В РИМЕ ЭТА ГЛАВЕНСТВУЮЩАЯ РОЛЬ ПРИНАДЛЕЖА­ЛА ВЛАСТИ МИРСКОЙ, ОЛИЦЕТВОРЯЕМОЙ КОНСУЛАМИ, ЗАНИМАЮЩИМИ МЕСТО ЦАРЯ. ЭТОЙ ВЛАСТИ БЫЛА ПОДЧИНЕНА ВЛАСТЬ ДУХОВНАЯ, ОЛИЦЕТВОРЯЕМАЯ ФЛАМИНАМИ.

Единственное, к чему были неспособны кельты, так это к осоз­нанию иных ценностей, кроме иерархии традиционных соотноше­ний. Там, где духовная власть не занимает более главенствующего места, кельтская королевская власть, основанная на гармоничном равновесии между королем и друидом, не имеет никакого смысла существовать или просто стремиться к выживанию.

Устный характер традиции тоже отражает антиномию кельт­ского и классического начала: классическая цивилизация отмечена рационализмом и историцизмом; она живет в истории и хранит свои архивы, исторические или литературные. Кельтская же циви­лизация неисторична и потому в архивах нисколько не нуждает­ся. Постоянной и незыблемой ценностью для нее является миф, по­нимаемый как объяснение или описание первопричин и вечно жи­вущий в памяти человеческой. Человек, воспринимающий и пере­дающий миф, с его помощью вырывается из потока времени. Он не страшится ни времени, ни хронологического подавления исто­рией. Чем бы была иначе человеческая жизнь по сравнению с вечно­стью?

Иногда пытаются оправдать историю своеобразной эпистемо­логией, объясняя, что кельты повлияли на культурное развитие Ев­ропы. Кельтский эпизод был полезным и необходимым опытом, — но также необходимо ограниченным во времени — благоприятные по­следствия которого проявляются даже в развитии современного ис­кусства. Эта современная тенденция — все-таки меньшее зло, по сравнению с систематическим поношением кельтов, распространен­ным в определенных кругах. Вместе с тем, нужно постоянно пом­нить, что кельтская традиция мертва, и ее мифы и система образова­ния несовместимы с современностью. Кельты не ушли со сцены добровольно: они исчезли, потому что изменился мир. Само собой разумеется, им было нечего терять.

Возникает следующий вопрос: где же причина исчезновения этих народов, воинственных, изобретательных и любопытных, на­дежно защищенных уникальным классом жрецов, — как могли ис­чезнуть эти народы, склонные к авантюре и риску и притом не более и не менее умные, чем греки и римляне? Даже предполагая наихуд­шее — что итогом Галльской войны были несколько сотен тысяч по­гибших, пленных, уведенных в рабство, и без вести пропавших, не­смотря на это Галлия первого века нашей эры не была разорена, и не была полностью превращена в пустыню.

Кельты вовсе не исчезли: Цезарь не истребил всех галлов, а Кромвель не перебил и не депортировал всех ирландцев. Ответ на поставленный выше вопрос столь же прост, сколь жесток: кельтам пришел конец, когда они потеряли свою идентичность. Наряду с ре­лигиозным понятием общества и устным характером традиции сле­дует назвать еще три причины исчезновения кельтов с политической и военной европейской сцены, — причины, поначалу действовавшие последовательно, а затем одновременно: романизация, христианизация, вторжения германских племен.

В ходе романизации Галлия утратила свою религию и язык, все свои политические структуры. Завоеванная позже и менее романи­зированная Британия сохранила свой язык и частично социальные и политические институты. Что же касается Ирландии, то она, будучи христианизированной, но не романизированной, сохранила и свой язык, и свои социально-политические структуры: ей пришлось толь­ко отказаться от устной традиции, заменив ее письменной. Но когда пробил час великих потрясений раннего средневековья, раньше для одних, позже для других, Ирландия и Британия перенесли этот удар весьма болезненно. Кельтская Британия к VII веку состояла только из западных территорий большого острова. А Галлия потеряла даже свое имя.

Но исчезновение — это не самоубийство и не деградация, здесь есть нюанс. Доказательство того — поразительная жизнеспособность ирландцев, несмотря на вторжения норвежцев, датчан, нормандцев, Кромвеля и его позднейших последователей, Blacks and Tans, не­смотря на семь веков чужеземного угнетения.

Но средневековые и современные кельты, обращенные в хри­стианство и ради выживания или прозябания тщетно старающиеся имитировать государственные европейские структуры, не имеют уже ничего общего со своими дальними предками: их политические организации рухнули вместе с гибелью феодализма, а их языки, ли­шившись литературного благородства и отлученные от государст­венных канцелярий, не служат более поддержкой для какой-либо самостоятельной интеллектуальной жизни.

Короче говоря, «кельтскость» оказалась несовместимой с со­временным миром, который вспоминает о ней лишь тоном презре­ния, эксплуатации или пародии, заглушая серьезные исследования и благоволя кельтоманам. Последнее оскорбление, которое можно сделать в адрес кельтской традиции, это стараться доказать, что она представляет из себя то, чем никогда не была на самом деле: осно­вой или закваской тайных (или считающихся таковыми) обществ, которые при случае могут быть псевдо-инициатическими или псев — до-религиозными; или же истоком целой литературы, приписываю­щей кельтам наихудшие фантазмы современного подсознания: Вер — кингеторикс, при всех его ошибках и заслугах, никак не может счи­таться архетипом клоуна Астерикса (которого можно даже посчи­тать меньшим злом современного невежества), — он, вместе со всей Галлией, стал его жертвой. Литературный романтизм и все его со­временные подделки не порождены кельтскими текстами, они всего лишь крайне поверхностно используют их, причем не остается ни одной темы, которая при этом не была бы искажена.

Сделавшись достоянием недоучек, кельтский мир перестал восприниматься широкой публикой всерьез. Но не станем обманы­ваться: если изучение угасших цивилизаций может преподать нам какие-то уроки, то кельтская цивилизация в этом отношении не должна считаться менее богатой и достойной внимания, чем любая другая. По странной иронии истории наследницей Римской империи стала не Галлия, бывшая ее частью, a Heiliges Romisches Reich Deutscher Nation наследников Арминия, Священная Римская импе­рия германской нации. Но само слово Reich, как уже говорилось, кельтского происхождения, хотя между современной семантемой и изначальным словом нет ничего общего. Быть может, политическая структура, унаследованная от кельтов, помогла бы Европе избежать распри между римскими папами и германскими императорами, ко­гда мирская власть старалась подчинить себе власть духовную, а та в свою очередь хотела превратиться в мирское владычество. Быть мо­жет, в таком случае Европа избежала бы и долгих веков феодальной смуты, которая была жестоким испытанием для простого люда. Это­го мы уже не узнаем: в обстановке современной университетской банальности не время заглядывать так далеко и высоко, даже если взгляд твой обращен в прошлое. С уверенностью можно сказать лишь одно: кельтская цивилизация предлагает высокий урок духов­ности любому, кто захочет его получить.

Категория: КЕЛЬТСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ  | Комментарии закрыты
17.07.2012 | Автор:

Археологи сходятся на мысли, что доисторические европейские общества прошли различные экономические фазы начиная от соби­рательства в мезолитическую эпоху и кончая организованным зем­леделием в эпоху неолита.

Но подобные рассуждения нас не слишком интересуют, ибо, как мы уже заметили, нам ничего или почти ничего неизвестно об этих популяциях. Были ли они субстратом, за краткое время поко­ренным индоевропейскими захватчиками, были ли они истреблены или ассимилированы, в любом случае от них остались лишь на­скальные изображения, кое-какие «скульптуры» и, в основном, из­делия из камня или керамика.

Мы упоминали также и о том, что не существовало такого яв­ления, которое принято называть общим «доисторическим индоев­ропейским периодом». Повсюду, где происходили индоевропейские вторжения, они означали конец каменного века и начало века меди и бронзы, что соответствует первой половине второго тысячелетия до нашей эры. Золотой век кельтов относится, стало быть, к протоисто­рии, и границы этого века в археологической хронологии еще весьма расплывчаты и даже варьируются от одних раскопок к другим. Ино­гда конец I века до н. э. определяли как «ранний галло-римский пе­риод», и, как всякий ранний период, он содержал много пережитков. Проблема так или иначе решается, когда мы констатируем, что чем шире и точнее исследования, тем более древнее и существенное по­ложение занимают кельты в археологии Западной, Центральной, Дунайской и Балканской Европы.

Вот почему часто предпочитают говорить о «протокельтах», причем термин этот свидетельствует не столько о фактах, сколько о нехватке документации и издержках методологии. Но, быть может, мы вправе отнести их к носителям «древнеямной» культуры? Впол­не возможно, но назначение этого термина волей-неволей приходит­ся сузить, поскольку он предполагает некий процесс формирования, не подтвержденный никакими археологическими или лингвистиче­скими данными. Доттен, скептический по натуре и мало склонный к оригинальным гипотезам, в своем учебнике прямо говорит о «кель­тах бронзового века», а такой крупный археолог, как Анри Юбер, которому мы обязаны единственной попыткой синтеза в этой облас­ти, потратил впустую немало времени, стараясь отыскать в Галлии лингвистические или топонимические следы первого кельтского вторжения, нашествия гойделов в эпоху бронзы: следы гойделов (слова с начальной основой на к — а не на р-, как в галльском и бритт — ском) столь немногочисленны и незначительны, что из них нельзя вывести никакого этнологического заключения. Они доказывают только лингвистическую эволюцию кельтских языков, а не смену населения. Не следует ли, наконец, упомянуть галльский теоним Pritona, вариант от Ritona, который, возможно, был именем божест­ва перехода или брода? Нужно ли считать, что Pritona — это индоев­ропейская «протокельтская» форма по сравнению с Ritona, класси­ческой кельтской формой с ожидаемым падением начального индо­европейского р-1

Что касается археологии, у филологов и археологов есть еще одна общая черта. Филологи, не нуждающиеся в точных датах из-за своей работы с относительной хронологией, иногда «омолаживают» древние факты, потому что написание всегда запаздывает по срав­нению с фонетической эволюцией. Археологи, которые занимаются типологическим исследованием в основном металлических объектов (фибул и мечей, наконечников копий, щитов, шлемов и т. д.), еще более усугубляют эту тенденцию и «омолаживают» кельтов в соот­ветствии с переселениями, засвидетельствованными античными ис­ториками. Кельты, согласно таким археологам, появляются в 500 или 300 г. до н. э., а культура Галынтатт является докельтской. Мало — помалу Галлия была кельтизирована всего за двести лет до походов Цезаря, и кельты никогда не появлялись в Аквитании и Арморике. Все это так же абсурдно, как этнографические теории Томаса О’Рахилли, который писал о появлении гойделов в Ирландии к 100 г. до н. э. Для ясности скажем, что присутствие кельтов в Европе ста­новится очевидным приблизительно с 1000 г. до н. э., и вполне воз­можно в течение предыдущих пятисот лет. Кельты — это народ ве­ка металлов.

Категория: КЕЛЬТСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ  | Комментарии закрыты
17.07.2012 | Автор:

Все только что перечисленные островные языки хронологиче­ски противопоставлены континентальному кельтскому, чаще назы­ваемому галльским ради упрощения терминологии. Но противопос­тавление это не является морфологическим или даже географиче­ским: галльский входит в бриттскую группу. Это противопоставле­ние хронологическое: таким образом, согласимся называть выше упомянутый язык древним кельтским.

На самом деле речь идет о языке или группе языков, на кото­рых говорили не только в Галлии, но и в других местностях Европы, населенных кельтами. Название «галльский» указывает лишь на об­ласть, где этот язык сохранился лучше и продержался дольше. На самом деле нужно будет говорить о кельтском. Итак, на кельтском говорили также в Бельгии, Швейцарии и Рейнской области, где гер­манские народы, например, тревиры, были очевидно кельтизирова — ны; в Цизальпинской Галлии, где латынь окончательно водворилась лишь вів. нашей эры; в Испании, Центральной Европе, на побере­жье Черного моря и в Малой Азии. Кельтиберский в Испании, галат — ский в Малой Азии, в той мере, в какой они определимы по остав­шимся от них скудным следам, являются кельтскими континенталь­ными языками, и, как представляется, они не очень отличались от кельтского, на котором говорили в бельгийской Галлии или среди гельветов.

К сожалению, ни один из них не пережил падения Римской империи и двойного воздействия германских нашествий и христиа­низации. Случай галатов — не исключение, хотя вместо романизации у них шла эллинизация. Результат же проявил себя скорее и еще полнее. Еще досаднее, что ни один древний кельтский народ не ос­тавил нам никаких письменных следов существования их языка, кроме галльской эпиграфики с юга Франции, Испании и Северной Италии, количественно ничтожной по сравнению с галло-римской эпиграфикой на латинском языке. Таким образом, главной пробле­мой, встающей по этому поводу, является методичное исследование многочисленных фрагментарных источников, относящихся к самым разным эпохам и имеющих самую разную ценность. Поскольку сви­детельства о галлах, начиная с греческих историков и кончая агио- графами поздней империи, охватывают период почти в целое тыся­челетие. Действительно, мало общего между Павсанием, который рассказывает нам в нескольких словах о trimarkisia, техническом термине из военного словаря (три человека в боевой кельтской ко­леснице II в. н. э.: воин, колесничий и слуга), и анонимным автором Глоссария Эндлихера, который в VI или VII вв. н. э. глоссирует про­стым латинским парафразом rem pro rem dare романизированное галльское cambiare.

Непосредственные документы, все без исключения эпиграфи­ческие (нет ни одного кельтского текста, аналогичного текстам клас­сических писателей, который бы передавался с помощью письмен­ной традиции до раннего средневековья), состоят из коротких над­писей (всего их около трехсот), по большей части надгробных, а иногда посвятительных, открытых между Северной Италией, Юж­ной Францией и Испанией, где классическое влияние обусловило происхождение письменности на основе греческого, латинского, иберийского или лепонтийского (этрусского) алфавитов. Открытие галльской надписи в Бельгии или в Западной или Южной Германии было бы значительным филологическим событием, на которое не стоит очень уж надеятся.

Самый обширный текст, календарь из Колиньи, открытый в 1897 г., — две тысячи строк, содержащие словарь из более чем двух­сот слов, названия месяцев и различные формулы, — до сих пор не дал сколько-нибудь обнадеживающих филологических результатов, несмотря на непрерывные исследования (не всегда правда серьез­ные): в надписи не удалось установить ни одной внятной глагольной формы, многие слова являются плохо объяснимыми сокращениями. Тайна этих слов значительно затрудняет разъяснение функциониро­вания самого календаря. Другие надписи мало чем отличаются от этой, среди них очень мало таких ясных, как надпись на кубке, най­денном в Банассаке: nessamon delgu linda «я заключаю в себе пиво ближнего» (аллюзия на манеру питья галлов). Еще меньше среди них таких, чье толкование можно считать окончательно установлен­ным. В очень многих случаях чтение неточно, или же, если оно точ­но, мы не знаем, что делать со словом, дешифрованным таким обра­зом.

Тысячи антропонимов и топонимов, дошедших до нас благо­даря галло-римским надписям или подписям на монетах эпохи неза­висимости, гончарные клейма, названия местностей или дорог («Таблица Певтингера», «Итенерарий Антонина», «Равеннский Аноним»), несколько слов, случайно процитированных греческими авторами, позволяют нам, однако, восстановить главные черты фо­нологии, дать самое общее понятие о словаре и некоторые детали склонений. Однако акцентуация частично объясняется развитием топонимических форм, когда мы можем их проследить от эпохи Це­заря до VI века. Синтаксис, порядок слов, спряжения и структура фразы всегда или почти всегда остаются для нас загадкой. Мы пред­полагаем в необъяснимой глагольной системе несколько тематиче­ских и нетематических основ из редких местоимений, о которых мы не знаем, были ли они указательные или личные, подлежащие или дополнения, энклитические или проклитические? Были ли в древнем кельтском глагольные приставки, как в ирландском, и как, вероятно, в древнем бриттском? Были ли отглагольное существительное, при­частие, деепричастие, времена обычного действия, относительные глагольные окончания? Мы ничего об этом не знаем.

Известные нам элементы галльского словаря обычно лучше всего объясняются посредством сравнения с островными кельтски­ми языками при учете существующего между ними хронологическо­го разрыва. Когда же нет островного эквивалента или родственного слова, галльское слово неясно, и дополнительной трудностью явля­ется то, что островные формы — не древнекельтские, а неокельтские. Кельтологи находятся в ситуации, в какой оказались бы латинисты, если бы им пришлось изучать латынь на основе данных о средневе­ковых или современных романских языках. Кроме того, учитывая характер некоторых источников, мы не должны забывать о возмож­ных погрешностях древних писателей, ошибавшихся в определении национальности или смысла слова, которое они цитируют или копи­руют из вторых рук. Из-за того, что св. Иероним имел неосторож­ность сказать, что галаты говорили на том же языке, что тревиры, ед­ва ли стоит утверждать, что глубоко эллинизированные получатели послания святого апостола Павла говорили на языке Бренна времени грабежа Дельф.

Не менее значительный интерес галльского языка состоит в том, что элементы его словаря сохранились во французском, обще­распространенном, арготическом или диалектном, в диалектах про­вансальского и даже в диалектах французской Швейцарии или итальянского древней Цизальпинской Галлии. Таких слов насчиты­вается несколько сот, и среди них есть весьма распространенные: фр. changer < галльск. cambiare ‘менять’, фр. charrue < галльск. carruca ‘плуг’, фр. gouge < галльск. gulbia ‘прислуга’, фр. jambe < галльск. gamba ‘нога’, фр. lieue < галльск. leuga ‘место’. Большая часть этих слов принадлежит к сфере ремесленной или сельскохо­зяйственной техники, что говорит об условиях жизни галлов в тече­ние долгого времени.

Здесь снова необходимо подчеркнуть, что факт разделения кельтских языков на две лингвистические ветви не должен служить основанием для какой-либо археологической гипотезы. Две после­довательных волны заселения быть может и существовали (и тогда, каждое племя, пересекавшее Ла-Манш, было одной из таких «волн», но не более того!), но современные этнические группы и их лин­гвистическая история свидетельствуют просто-напросто о различной степени их эволюции: замкнувшиеся на своем острове гойделы ос­тались на куда более архаической стадии, нежели бритты, которые были архаичнее галлов. Незначительные следы «гойделизма» (kw вместо ожидаемого р) в названии Сены, Sequana, в одном из слов календаря из Колиньи (equos), или в кельтиберских эпиграфических документах служат убедительным доказательством того, что лин­гвистические различия внутри кельтской группы не имеют этниче­ских соответствий. Наконец, другое определенное доказательство касается единства кельтского как сакрального языка жрецов на про­тяжении многих веков, в регионах, удаленных друг от друга: это морфологическая идентичность названия друидов на ирландском и галльском языке. Цезарь пишет druides, ед. ч. *druis; десятью веками позже по-ирландски это все еще druid, ед. ч. drui, от общей формы *dru-uid-es «истинно знающие» или «имеющие великое знание». Приставка dru-, которую кельтологи таким образом объясняют в двух языках, составлена из проклитических элементов (стоящих пе­ред радикалом) do — и го — с одинаковым увеличительным и превос­ходным значением. В ирландском это слово оставалось в своей ар­хаичной форме.

Категория: КЕЛЬТСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ  | Комментарии закрыты