Архив категории » КЕЛЬТСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ «

17.07.2012 | Автор:

Материальная жизнь кельтов (как и вообще всех древних до Римской империи) была крайне простой, экономическая система — действенной и крепкой, а их политические принципы отличались стабильностью. Выборность власти являлась, судя по всему, прави­лом, а там, где этого правила уже не существовало, как, например, в Галлии эпохи Цезаря, его отсутствие было свидетельством стреми­тельно надвигающегося распада, ибо правильное функционирование традиционной политической системы обеспечивалось совершенным равновесием, согласием между друидом и царем, поскольку царь из­бирался из воинского класса под контролем друидов. Однако если царь не мог обойтись без друида, друид тем более не мог нормально исполнять свои обязанности вне царского двора. Vergobretus (в этом случае название функции и человека, который ее осуществляет), ко­торого Цезарь описывает у эдуев первого века до н. э., занимал место царя. Цезарь не ошибается, говоря о regia potestas («царской вла­сти»), что не должно было подвигнуть его соотечественников отно­ситься к галлам с особой симпатией.

В то время, как друид пользовался всякого рода привилегиями (прежде всего освобождением от налогов и воинской службы, что не запрещало ему сражаться, будь на то желание или надобность), в то время, как его авторитет и престиж были безграничны, на кельтско­го владыку возлагались многочисленные запреты, ирландские гейсы: не покидать территорию королевства, не брать слова раньше друида, не проводить более восьми ночей вне своей резиденции — вот при­меры религиозно-магических запретов, которым он мог подчинять­ся. Общество рассматривало его скорее как посредника или распре­делителя благ, а не как обладателя гражданской и военной власти. К нему поступают налоги и дань от вассалов, покоренных народов и союзников, от него исходят дары, щедроты и милости.

Архетипом кельтского владыки является тот, кому плоды доб­рого правления и материальная удача позволяют дарить, не скупясь, без счета и без отказа. Время правления доброго короля — это век всеобщего изобилия: земля плодородна, скот плодовит, правосудие снисходительно, военные удачи постоянны. Дурной же король об­ременяет подданных налогами и поборами, ничего не предлагая им взамен: в его царствование земля не родит, скот перестает плодить­ся, суд неправеден и придирчив, поражения в военных затеях неот­вратимы. Чаще всего дурной король, изнуренный властью, кончает плохо, по крайней мере в преданиях, он умирает тройной смертью жертвы: его убивают враги, топят в чане с пивом или медом, сжига­ют живьем в собственном доме в соответствии с предсказанием или сатирой друида. В предании Cath Maighe Tuireadh («Битва при Маг Туред») рассказывается, что «временный» король Брес, дурно обо­шедшийся с одним филидом («поэтом»), иначе говоря — с друидом, был принужден знатными мужьями Ирландии «сложить с себя прав­ление». Но в действительности король Ирландии никогда не «скла­дывал с себя» власть: он терял ее с жизнью, обычным его концом была смерть от руки будущего короля, более молодого и сильного, чем он.

Всем этим объясняется, почему в стабильной политической системе ирландские короли (или галльские цари) были правителями легко уязвимыми и за редкими исключениями, которые отмечены в летописях, находились у власти совсем недолго. От владыки требо­валось сочетание стольких достоинств, что лишь немногие благо­родные кандидаты в короли могли удовлетворить этим требованиям. Кроме того, государственная структура была «вертикальной», вы­строенной на феодальный манер и целиком вписанной в личные от­ношения между королем и его вассалами, основанные на взаимной верности и доверии. Ирландская система правления была сложным сочетанием наложения и сопряжения власти местных королей, пра­вящих небольшими районами (tuatha), и власти королей «провин­ций» (coiced «пятина») под началом высшей власти короля Тары, скорее номинальной, чем реальной. Высшая власть «верховного ко­роля» (ardri), была вожделенной, но опасной для ее обладателя: ее мог удержать лишь тот, кто сочетал в себе и достоинство, и силу.

Ибо, в отличие от египетских фараонов или царей некоторых семит­ских традиций, кельтский царь не был жрецом: он не осуществ­лял религиозных функций.

Служилый люд короля был немногочисленным: челядь, управ­ляющие, воины, свинопасы, друиды или предсказатели, поэты, рас­сказчики и т. д., в христианскую эпоху появляются капелланы. Ни у меровингских, ни у кельтских королей не было чиновников. Все, что они даровали, всякий раз возвращалось к ним сторицей, ибо их щед­роты создавали или укрепляли личные связи: вознаграждение не имело ничего общего с регулярным жалованием, выплачиваемым за исполнение той или иной должности согласно определенному уста­ву или законодательному акту.

Ко всему этому добавляется концепция, совершенно противо­положная юридическому понятию о государстве в том смысле, в ка­ком оно было известно и существовало согласно римскому праву. Кельтское res publico — это верность человеку, семейству, клану, го­роду, но не понятию государственности, слишком абстрактному в силу своей отдаленности. Ни в одном древнем или даже новом кельтском языке нет слова, которым можно было бы перевести ла­тинское patria. В них также нет слова, которым можно было бы пе­ревести латинское res publico. Нужно, впрочем подчеркнуть, чтобы лучше понять древние реалии, что res publico означает «государст­во», а не «республика». Это слово обозначает государство, а не фор­му государства, политический институт, а не его содержание. Нам нужны другие слова и другие критерии, чтобы судить о галльском «патриотизме», ограниченном местными рамками: эдуи, вступившие в союз с Цезарем против секванов, вовсе не думали, что они предают Галлию, а их противники, призвавшие на помощь германцев Арио — виста, — и подавно. Понятие «Галлии», противостоящей чужеземным странам, существовало, но какова была подлинная реальность, стоящая за этим понятием? Чтобы ответить на этот вопрос, нам по­надобилась бы литература, такая же богатая, как в Ирландии. Все, что мы можем сказать с достоверностью, — это, что в Галлии этно­нимы мужского рода, а названия регионов и рек женского. Уже есть указания на параллели с Ирландией (достаточно указать назва­ние Марны, Matrona, которое было теонимическим производным от древнего кельтского *matir «мать»), В Ирландии же название стра­ны, Eriu, служило изящной и совершенной аллегорией верховной власти. Но всегда присутствовал ее возможный соискатель. Ее брал самый юный, сильный и предприимчивый.

Территориальная раздробленность была следствием кельтского понятия об обществе. В рассматриваемую нами эпоху, на заре своей истории, кельты уже перевели в мифический план понятие о едином царстве, и Амбигат, при равных условиях, стал для галлов тем, чем впоследствии Артур станет для бриттов. Мы даже не говорим об «империи» в римском или современном смысле этого слова. «Импе­рия» была более всего чужда кельтскому менталитету, если не гово­рить о поздних заимствованиях. Лишь из-за того что островные бритты V века были перед лицом англосаксов лучшими и последни­ми защитниками Римской империи, короля Артура иногда называют «императором».

Подлинной ячейкой общества была ирландская fine, семейство в самом широком смысле слова, включающее в себя восходящие и нисходящие линии родства, его прямые и побочные ветви; таков же шотландский клан, включающий в себя подчас несколько тысяч че­ловек. Вне этой неделимой ячейки признаются только личные связи зависимости, вассалитета или подданства по отношению к важному лицу.

Не существовало никакого государственного права, регули­рующего взаимоотношения государства с государством или госу­дарства с личностью, хотя, разумеется, имелись изощренные законы, установления, правосудие, словом все то, что зовется теперь «обыч­ным правом». Кельтская концепция государства безгранично расширяет область частного права и, как следствие этого, почти сво­дит на нет право государственное. В гражданской или в уголовной области к суду обращается сам потерпевший, его семья или его представитель, и они же (с помощью юриста, помогающего избе­жать процедурных ошибок, сводящих на нет все дело) приводят в исполнение санкцию, предусмотренную законом или судебной прак­тикой.

Вовсе не будучи закоренелыми и меланхоличными мечтателя­ми, какими их изображали романтики, кельты античности и средне­вековья обожали судебные процедуры со всем их крючкотворством, словесными уловками и хитросплетениями: одним из самых значи­тельных памятников средневековой ирландской литературы являет­ся Senchus Мог («Великая старина»), сборник правовых установле­ний, которые, несмотря на английскую оккупацию, применялись вплоть до XVIII в. Нет практически ни одного средневекового ир­ландского текста, мифологического или эпического предания, кото­рые бы не содержали юридическую ссылку или прецедент.

В случае убийства или оскорбления, нанесения материального или морального убытка закон ограничивается установлением виры (eneclann «очищение лица» или «цена чести»), которую убийца или другой преступник, если он хочет избежать кровной мести, должен выплатить пострадавшему или его семье, в зависимости от возраста, пола и социального положения пострадавшего.

Иначе говоря, такая система из поколения в поколение поддер­живала как проявления неискупленной вражды, так и верности, про­тивостоя всем испытаниям и находясь поверх добра и зла. Поэтому горе тому, у кого нет многочисленной семьи и обильного потомства: сильных и храбрых юношей, способных защитить его под старость, и красивых дочерей, за которых можно получить богатый выкуп от женихов, новые ресурсы и союзников. Потому-то как в Ирландии, так и в Галлии I века до н. э. одинокий, бедный, слабый человек под­падает под власть человека сильного, который в обмен на свободу может обеспечить его безопасность. Factiones, о которых говорит Цезарь, были социальным и политическим галльским феноменом, наиболее очевидным в этой системе; в Ирландии это были войны между кланами, между королями туатов и пятин. Однако война была эндемическим состоянием, которое в Ирландии, как представляется, не было разрушительным для демографии.

Война мыслится как частное дело и смыслом ее становится по­единок. В саге «Похищение быка из Куальнге» (Tain Bo Cualnge) ге­рой Кухулин в одиночку останавливает армию четырех ирландских королевств, объединившихся против Улада: он заключает с короле­вой Медб договор, по условиям которого та будет каждый день, ра­но утром, посылать ему воина, которого он должен сразить. Убивая очередного противника днем, он прекращает действовать своей пращой, как только наступает ночь.

Форма поселений следует тем же тенденциям: кельтскому миру неизвестны городские ансамбли греческого или римского типа. Ни в одном кельтском языке, даже современном, нет слова, передающего значение латинского urbs хотя бы приблизительно: ирландское baile означает «деревня», а бретонское кёг (от латинского castra) никогда не обозначало ничего кроме "хутора". Центром поселения в Ирлан­дии является dun (галльский dunum) или rath (галльский ratis), жи­лище вождя, деревянный дом или сельский замок, вокруг которого теснятся лачуги из самана с соломенными кровлями, жилища ремес­ленников и слуг. Безопасность поселения обеспечивается рвом или валом, а чаще всего — деревянным частоколом. На континенте, где ощущается греческое влияние, центром поселения является oppidum, укрепленное место, иногда довольно обширное (несколько сот гек­таров), где в случае опасности укрываются все окрестные жители. В Галлии существовало несколько городов, таких, как Бибракте или Аварик, а также множество мелких городишек и крепостей, но не было каменных, за редкими исключениями укреплений на юге, вы­явленных археологами.

Основными материалами кельтской цивилизации, которые мы уже рассмотрели, были дерево и металл. Строительный камень на­чал употребляться только в галло-римскую эпоху. Даже местные ка­менные скульптуры свидетельствуют о существенной дистанции, отделяющей кельтское искусство от классического реализма. Кель­ты были также прекрасными мастерами по работе с тканью (шер­стью, льном, коноплей) и кожей. В Ирландии каждый, причастный к какому-либо искусству, материальному или духовному, считался «богом», и боги-ремесленники занимали свое место в пантеоне, о чем не пожелал упомянуть Цезарь. Нет другого объяснения необы­чайному изобилию металлических объектов в археологических па­мятниках Галынтатта и JIa Тена по всей Европе. Когда эти объекты золотые, они всегда представляют собой чудо техники и вкуса. По­этому можно удивиться, что слово, обозначающее серебро (*arganto-), было местным во всех кельтских языках и засвидетель­ствовано в важных галльских топонимах, тогда как слово, исполь­зуемое для обозначения золота, во всех новых кельтских языках яв­ляется заимствованием из латинского аигит. Свидетельство ли это отсутствия широкой индустрии или торговли? Трудно сказать. Од­нако нужно помнить, что «техника» у кельтов была индивидуальной или семейной, а не коллективной, ремесленной, а не индустриаль­ной, и несомненно, мастера всегда стремились к совершенству.

То, что между религиозными концепциями, между идеальной организацией человечества и социальной реальностью существовал разрыв, не подлежит ни малейшему сомнению: задолго до упадка не только Ирландии, но даже Галлии, то есть примерно за десять веков до этого, кельты стали оседлыми земледельцами и, главным обра­зом, скотоводами. Свое богатство они меряли количеством скота и рабынь (что уже в дохристианской Ирландии было скорее единицей теоретического счета, чем конкретной реальностью). Архаизм кельт­ского общества особенно сказывается в организации финансов. Су­ществовали системы оценки в золотых и медных слитках, но в Ир­ландии, где было обнаружено несколько кладов римских монет, ме­стная монета стала чеканиться только со времен скандинавских ко­ролей Дублина, в X в. А первые галльские монеты, отчеканенные двенадцатью или тринадцатью веками раньше (что помогает понять степень островной архаики), были подражанием эллинистическим образцам (статеру Филиппа Македонского), начиная с которых, ве­роятно, неблагоразумно исследовать религиозную символику изо­бражений или легенд на монетах: ничего не выйдет, так как мы не учитываем возможные взаимоотношения между религией, авторите­том монеты (которая олицетворяла власть) и, собственно говоря, изображением. Символика не определяется личными пристрастия­ми.

Все это не мешало королям и знати любить золотые украшения, драгоценные камни и эмали, богато украшенное оружие, рукояти мечей из слоновой кости с тонкой резьбой, филигранные фибулы, пестрые ткани, расшитые золотом и серебром. В основном золото находится также во всех царских погребениях. Сверх всякой меры обожали кельты роскошные пиры, длившиеся иногда по многу дней или даже недель. Но когда король Ирландии, расточитель своих бо­гатств, принимал почетного гостя, когда по полу разбрасывались охапки свежего тростника, а вино, пиво или мед подавались в золо­тых кубках или рогах, украшенных драгоценными камнями, хозяин и гость нередко были обуты в башмаки, сплетенные из соломы. И ни у одного из кельтских вождей не было ни материальных, ни военных средств, ни амбиций, чтобы основать крупное государство. Великие идеальные монархи, Амбигат в Галлии, Конн Ста Битв в Ирландии, были мифическими, а не историческими личностями.

17.07.2012 | Автор:

Исходя из всего этого, мы можем понять, почему и каким обра­зом кельты считали «острова на Севере Мира» мифическим местом происхождения института друидов. С этих четырех островов, где обитали четыре друида, и происходят боги или Племена богини Да­ну.

Кроме того, герои-воители, подобно описанным у Цезаря галльским друидам, завершали свое воинское или духовное посвя­щение в Британии или на севере Шотландии. Если хорошенько вду­маться, то окажется, что было бы бесполезной затеей искать эти ост­рова на географической карте, как это пытались делать греческие путешественники, а вслед за ними и Цезарь: остров — это прежде всего символ места, где посвящаемый и посвятитель оказываются теоретически изолированными от остального мира, и, чем бы ни яв­лялось это место и где бы оно ни находилось, оно предстает неким духовным центром. Это могло бы объяснить настойчивость римлян, с которой они вів. н. э. стремились разрушить святилище бриттов на острове Англси.

С островов на Севере Мира происходят также четыре главных «талисмана» кельтской мифологии:

Лиа Фаль, или «Камень власти», копье Луга, меч Нуаду, котел Дагды.

За исключением первого, этим талисманам приписывалась тео­логическая функция бога, то есть у них не было своей собственной функции, как у безжизненных объектов. Эти талисманы обладали функцией постоянных и неизменных символов, которыми не сможет воспользоваться никто, кроме богов. Поскольку он является симво­лом власти и своим криком указывает на законного короля, Лиа Фаль вероятно иногда выполнял питательную и «фаллическую» функцию (соответствуя неверной игре слов самих ирландцев: Fal и phallus), которая не может быть изначальной и уникальной. Камень легитимизировал все аспекты королевской власти, а не только те, которые относились к "третьей функции". Поэтому королевская символика связана с камнем у всех кельтов. Друид же был связан не с камнем, а с деревом (в основном с дубом).

Равным образом, четыре острова служат прообразом деления Ирландии на четыре главные провинции: Коннахт (Connacht), Ольстер ((Had), Мунстер (Мити), Лейнстер (Lagin).

К ним добавляется пятая, центральная область, Мит (ирл. Mide «середина»), состоящая из земельных наделов, заимствованных у четырех остальных областей.

17.07.2012 | Автор:

КРИСТИАН — Ж. ГЮЙОНВАРХ ФРАНСУАЗА ЛЕРУ

Приступая к изучению кельтов, нельзя не сказать, насколько оно сложно и трудно. В нашу эпоху, когда не только верят, но и уве­ряют других, будто наука — это пустяковое развлечение, основанное на известных педагогических приемах и на магии образов, доступ­ных первому встречному, мы хотели бы предупредить читателя, что такое изучение требует известного усилия. Но трудности не должны служить предлогом для педагогических поучений, для погружения в стилистические оговорки или витиеватое умствование, защищающее автора, наловчившегося складно говорить или писать, от возможных упреков в невежестве или недостатке информации.

Все это следует считать не осторожностью, а просто-напросто легким путем, на который иные исследователи охотно сворачивают: заблуждения и домыслы писателей древности, отягощенные бесчис­ленными фантазиями современного воображения, не дают исследо­вателю нужного материала для плодотворной работы. Целью этой книги является, стало быть, не упрощение самого материала, что было бы утопией или ложью, а стремление по возможности ясно из­ложить этот материал во всей его полноте, которая сама по себе, а особенно вкупе с громоздкими примечаниями, превращает его в не­что смутное и чересчур замысловатое. Мы хотели бы помочь чита­телю ориентироваться в лабиринте книжных названий, чтобы он не тратил свое время на чтение неизвестно чего, написанного неизвест­но кем.

Так или иначе, мы настаиваем на том, что неоднократно прини­мали для себя в качестве аксиомы, а именно что кельтологические исследования должны основываться не столько на поисках новых источников, сколько на новом толковании уже существующих: тек­стов, нуждающихся в новом прочтении, или недостаточно описан­ных археологических объектов. Такие памятники, как календарь из Колиньи или кратер из Викса, открываются не по три — четыре в столетие; в музеях и библиотеках хранится масса сокровищ, до сих пор не исследованных или забытых. Островными средневековыми текстами, которые должны быть исследованы с постоянной и вели­чайшей тщательностью, также чаще всего пренебрегают без уважи­тельных причин, зато вновь пытаются узнать, содержал ли кратер из Викса воду, жертвенную кровь, вино, пиво или мед; или еще раз ре­конструируют, начиная с разбросанных и искаженных фрагментов, полный текст календаря из Колиньи.

В этом смысле нет ничего поучительнее рассмотрения тех про­тиворечий, которые бросаются в глаза в работах кельтологов по­следней половины века даже без учета особенностей их индивиду­ального стиля. При неизбежной преемственности отдельно взятых научных школ, следует признать, что между собой они редко согла­суются не только в отношении метода, но и некой общей истины. Для одних друиды — это всего лишь колдуны, а для других они — ве­ликие философы, равные Пифагору и Платону: все просто забыли, что друиды осуществляли жреческую власть и сравнимы с брахма­нами Индии. Именно так рождается в читательской среде прискорб­ное понятие «полемики специалистов»: то, что является аксиомой для одного, другому представляется всего лишь гипотезой; можно также вспомнить пустой спор «старых и новых», как будто наше время не являет нам торжество новизны. Иначе говоря, одни и те же факты могут стать предметом различных оценок и толкований, а то и описаний, в зависимости от специальности автора, который их ис­следует.

Должно быть установлено верное соотношение между конкрет­ной истиной и гипотезой, не оставляющее места для слишком воль­ных и субъективных интерпретаций, должна быть осуществлена по­пытка синтеза, доступного и понятного читателям, не обладающим никакой предварительной информацией. Здесь речь идет не о том, чтобы затевать систематическую критику существующих работ или выносить о них — в общем или в частностях — личное и окончатель­ное решение, а о том, чтобы установить, в какой мере каждая дисци­плина может содействовать этому общему синтезу, не умаляя и не преувеличивая заранее значения ни одной из них. Для обсуждаемой темы время и пространство обладают разной значимостью, но фило­лог должен порой читать своих коллег археологов, а археолог не всегда тратит свое время даром, когда читает исследование по исто­рии религий.

Мир кельтов слишком протяжен во времени и пространстве, чтобы дать нам право пренебрегать достижениями тех или иных трудов, каков бы ни был их характер и последствия. И, напротив, ни одна из дисциплин не может претендовать на универсальность, ибо не существует никакого метода, в равной мере приложимого ко всем аспектам кельтологии.

Глубоко заблуждаются те, кто думает, будто можно дать удов­летворительное определение кельтской цивилизации, исходя лишь из того момента, когда она становится предметом рассуждений гре­ческих авторов VI или V века до нашей эры, и не соотнося ее с об­щим индоевропейским контекстом. Другим заблуждением является попытка изучения кельтов в узких географических рамках, когда обитатели Галлии рассматриваются так, словно у них не было ника­ких родственных связей с их островными собратьями; совершенно неправильно разделять их, руководствуясь частными особенностя­ми, лишь изредка нарушающими фундаментальное единство, или ссылаясь на хронологическую дистанцию, которая сводится на нет архаикой ирландского мифа. Вспоминается, что Камиль Жюлиан от­казывался принимать во внимание островные тексты под тем пред­логом, что ирландцы и бритты — это народы, «кельтизированные» гораздо позже галлов! Многие открыто заявляли, что такой аргумент противоречит всей западной археологии и филологии. Однако по­следствия этого высказывания дают о себе знать, потому что Камиля Жюлиана и его последователей все еще продолжают читать. Третье заблуждение состоит в желании реконструировать религиозную или политическую историю кельтов на основе одного только материаль­ного контекста археологических открытий, ибо весь этот материал, за редчайшим исключением, не эпиграфический, то есть лишенный любых надписей, и это означает, что такой материал молчит обо всем, что думали или говорили его создатели и те, кто его использо­вал. Итак, история кельтов молчалива, и у мифа нет истории. Еще одна ошибка всегда касается рассмотрения островных, ирланд­ских и валлийских, текстов исключительно с филологической точки зрения, без учета их концептуального содержания, которому невоз­можно приписывать историческую дату. Миф существует вне вре­мени.

Мы, разумеется, не касаемся здесь маргинальных или второсте­пенных работ, которые, смешивая домыслы, невежество и, иногда, недобросовестность, загромождают прилавки книготорговцев и де­лают кельтов прошлого и настоящего поводом для коммерческих спекуляций. Широкая публика всегда может стать легкой добычей для разных недоучек. Однако есть не только вздор невежд, есть и за­блуждения ученых: они объясняют ирландские легенды при помощи неопределенных символов на галльских монетах; пользуются всей островной литературой, ирландской и валлийской, а то и бретон­ской, или даже произведениями артуровского цикла для оправдания какого-нибудь современного литературного течения; утверждают, что Франция XX века, больная от рождения вот уже две тысячи лет, до сих пор остается «галльской родиной», с гордостью сознающей свою миссию, — таковы идейные постулаты подобных работ, не тре­бующие даже опровержения. Некоторые «исследователи» остаются убежденными в том, что кельтский мир настолько прост, что совсем не обязательно знать его, чтобы писать книги о нем. Совсем не обя­зательно быть ученым: достаточно свести знакомство с хорошим из­дателем и несколькими журналистами на хороших местах. Мы не знаем ни одного французского или европейского, или даже амери­канского издания по протоисторической археологии Западной Евро­пы, кроме работ, состоящих из широких обобщений, включая все труды о кельтах, написанные авторами, не знающими ни слова из кельтских языков.

Однако почтительное отношение к университетским устоям от­нюдь не гарантирует безупречности в обращении с научным мате­риалом. Исследовательская деятельность не исключает недоразуме­ний и ошибок.

В работе, к которой мы отсылаем читателей, — «Общем введе­нии в изучение кельтской традиции. Часть I», Рен, 1967 (Introduction generale a I ‘etude de la Tradition Celtique /, Rennes, 1967) — была в це­лом определена суть данной проблемы. С точки зрения «гуманитар­ных наук» это определение является прежде всего религиозным и вряд ли может быть иным. Но мы настаиваем на его основном пунк­те — на приводимом в самом начале доказательстве коренного разли­чия между традицией и религией, одна из которых неизбежно явля­ется оправданием другой. К этому можно добавить наш основной тезис из работы «Друиды» (Les Druides) и двухтомника «Ирландские мифологические тексты» (Textes mythologiques irlandais) о четкости и прочности социальной и политической структуры кельтских коро­левств, а также часто обделенный вниманием исследователей тезис о чрезвычайном богатстве традиционных и религиозных терминов у кельтов, подробно раскрываемый нами в «Жрецах и богах кельтов» {Preires et dieux des Celtes).

Учитывая все это, мы не имеем ни малейшего желания доказы­вать, что мода на сверхсовременную терминологию вкупе с неадек­ватностью научных концепций являются серьезной помехой в изу­чении той или иной традиционной формы. Эта терминологическая неясность ощущается во всех сферах кельтологических изысканий. Она препятствует междисциплинарному сотрудничеству равно как эффективности результатов. Она препятствует, наконец, распро­странению общих знаний о кельтской цивилизации среди образо­ванных читателей. Что касается слова цивилизация, оно было так опошлено и предполагает сейчас такие различные смыслы, что мы долго сомневались, стоит ли так называть эту работу. Начнем с того, что мы имеем в виду под этим удобным термином в четко опреде­ленном порядке все факты, которые определяют особенности кельт­ского мира, позволяющие идентифицировать его как таковой, то есть все, что заключено в своеобразной традиции[1].

17.07.2012 | Автор:

Стиль ирландских мифологических повествований выдает письменную передачу как ненормальное и позднее состояние тради­ции. Кельтские языки ни в одну эпоху своего существования не бы­ли потенциально литературными языками, и существует парадок­сальный контраст между изначальным устным характером кельт­ской традиции и тем воодушевлением, с которым христианизиро­ванные ирландцы раз за разом неутомимо переписывали свои тек­сты, какой бы природы и содержания они ни были. Кое-кто из ир­ландских ученых дошел даже до предположения, что тексты, какими мы их знаем, служили всего лишь канвой для фил идо в, которые до бесконечности вышивали на ней свои узоры. В этом утверждении есть доля правды в той мере, в какой проза некоторых преданий представляет собой более свободный комментарий и повторение гномических стихотворных фрагментов, лаконичных и архаических. Однако нельзя путать филида ранней эпохи, ученого, в течение дол­гого времени обучавшегося с помощью поэтических и мнемониче­ских техник высочайшего уровня, со «сказителем» современного фольклора, у которого, как и у его коллег по всей Европе, всегда есть личные и обиходные формулы зачинов и концовок, или, по крайней мере, свой стиль поветвования. Между тем не следует пола­гать, что сказители слишком уж рьяно вышивали и что все письмен­ные источники превратились в фольклор. Нужно только не путать уровни: многие из повествований, содержавшихся в рукописях, яв­ляются древними изощренными произведениями, в которых сколько угодно редких слов и мудреных отступлений. Если стиль этих пове­ствований на теперешний взгляд кажется несуразным и неуклюжим, если эпизоды, которые современный автор растянул бы на целую книгу, укладываются там в две-три строки, то это объясняется лишь тем, что переписчики не придавали таким мелочам никакого значе­ния: фразы у них простые, обычно короткие; стилистические прие­мы часты, но однообразны, с большим количеством плеоназмов и многословия, повторений, эллипсов и намеков.

Основой выразительного строя является метафора, иногда этимологическая фигура, древнейший индоевропейский прием. Пре­обладающий стиль нагромождает эпитеты и определения без гла­гольной связи, тройственные формулы, синонимии, что кажется приемом одновременно живописным, грубым и ребяческим. Все это превосходно согласуется со строем кельтской фразы, с ее ускорен­ным ритмом, но коротким дыханием: множественность и гибкость словесных форм вмещают в главное предложение настоящую сокро­вищницу выразительных средств. Но отсутствие относительных ме­стоимений (замененных приглагольными частицами или перифра­стическими оборотами с подчинительными союзами и предлогами) и обязательное положение глагольной синтагмы во главе придаточ­ного предложения служат помехой для любого речевого периода, стремящегося к известной длине (перевод любого классического ла­тинского автора на один из современных кельтских языков — это уп­ражнение в стилистической виртуозности). Здесь, между прочим, можно вспомнить порой хаотический и почти смешной темп неко­торых фраз на церковном бретонском XVI-XIX вв., переведенных непосредственно с французского или латинского. Но, главным обра­зом, здесь можно вспомнить почти полную неспособность кельтских «литератур» приспособиться к современным литературным жанрам.

Предания, стало быть, предназначались для чтения вслух, а не для чтения про себя. Они были записаны христианизированными филидами лишь потому, что не имели больше никакой религиозной ценности после столь легкого обращения Ирландии. Они преврати­лись всего лишь в figmenta poetica, «поэтические вымыслы», соглас­но выражению переписчика «Похищения быка из Куальнге» (Tain Во Cualnge), основного средневекового эпического предания Ирлан­дии. В них же рассказывалось о деяниях и подвигах мужей, принад­лежавших ирландской истории (неважно, легендарной или реальной, потому что она была аутентичной, сохраненной гойделами и их дальними предками), — именно их видели и живописали монахи, скрывая лишь то, что могло повредить доброй репутации их героев, то, что казалось им несовместимым с заветами Евангелия.

Но они упустили возможность вычеркнуть или переделать множество деталей и эпизодов, казавшихся им безобидными. Это очень чувствуется в юридических сборниках, но присутствует и во всех других произведениях. Не будь Ирландия обращена в христи­анство, мы теперь знали бы о ее мифологии не больше, чем о мифо­логии галльской. Приведем еще раз такой показательный факт: в хронологии переписки литературных произведений мифологические и эпические предания являются далеко не самыми древними. Ир­ландская литература начиналась как латинская и христианская, по­том она стала ирландскоязычной, но такой же христианской.

Итак, в течение средневековья ирландцы осуществили в своих скрипториях письменную передачу бесценного легендарного насле­дия. Однако нередко и неизбежно случалось так, что существовали многочисленные версии одного и того же главного предания, восхо­дящие к разным эпохам или освещающие разные его аспекты, а так­же всевозможные редакции каждой версии. Добавим к этому, что немало мифологических тем сохранилось в фольклоре, давая нам достаточно четкое представление о богатстве островной литературы и о трудностях ее изучения, как, например, сюжет с богиней войны, Морриган, омывающей останки погибших героев, присутствующий в ночных прачках бретонского фольклора. По сути дела не сущест­вовало никакого разрыва между рукописной традицией и первыми серьезными филологическими работами XIX в. Такие архаические тексты, как «Смерть сынов Турена» (Oidhe Chloinne Tuireann), из­вестны только по рукописям XVIII и начала XIX вв. Язык и пись­менная графика обновились мало или вовсе сохранились. Они не мо­гут скрыть древности содержания. В кельтских странах нет формулы введения, самой обычной и банальной для сказок почти всей Европе, «однажды», которая не дает преданию избежать меры и течения времени. Все это доказывает, что христианизация осуществилась быстро и разом, большая часть преданий, известных по письменной традиции, видимо, относятся к началу процесса деградации мифоло­гии. Деталь, имеющая силу прямого доказательства, — это отсутствие упоминаницй чистилища во всех ирландских христианизированных легендарных текстах.

Можно сказать, что теперь, несмотря на серьезные лакуны, существенная часть ирландских легенд опубликована и переведена на немецкий или английский, и мы можем только почтить память двух великих пионеров этих публикаций конца XIX века, Уитли Стоукса и Куно Майера, по отношению к которым последующие по­коления не всегда были справедливы. Но их издания, вышедшие со­всем небольшим тиражом (максимум несколько сот экземпляров) или появившиеся в специальных журналах, стали библиографиче­ской редкостью. Кроме того, труды этих филологов, более или менее устаревшие, уже не отвечают всем требованиям критики текстов и прогрессу кельтской филологии. В современных условиях использо­вание какого-либо ирландского текста в компаративистских целях требует совершенного знания языка и уточнения текста и перевода по дипломатическим изданиям, коллотипам и факсимиле, когда нет возможности обратиться непосредственно к рукописям. Жалко, что большая часть работ на французском языке (а иногда на английском или даже на немецком!), популяризирующих средневековую литера­туру Ирландии, составлено полуграмотными людьми, не знающими ничего или почти ничего в этой области. Эти авторы открыто и ос­корбительно издеваются над широким читателем.

17.07.2012 | Автор:

(ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ КЕЛЬТСКИХ)

Хеттский, лувийский, тохарский А и В, индоиранские : санскрит, персидский, албанский, греческий,

Итало-кельтские :оскско-умбрский, :латынь (романские языки:

Французский, итальянский, ретороманский, испанский, португальский, румынский). Германские северные :древнеисландский (скандинавские языки: исландский, датский, норвежский, шведский).

Западные : английский, немецкий, нидерландский.

ВОСТОЧНЫе : ГОТСКИЙ ( и крымский готский, угасший к XVI в).

Балто-славянские : балтийские (литовский, латышский, прусский).

:славянские: старославянский :западнославянские: чешский, словацкий, польский, лужицкий. : восточнославянские: русский,

Украинский, белорусский. :южн0славянские: сербскохорватский, словенский, болгарский.

U Что касается отношения индоевропейского к кельтскому, читатель от­сылается к стр. 130-166.

— Диалектное или внутреннее деление некельтских языков не указано.

17.07.2012 | Автор:

Источники кельтологических исследований разделяются на две группы разного характера и важности:

А. Тексты.

Это, с одной стороны, тексты греческих и латинских авторов, с другой же — памятники и надписи галло-римской эпохи. Эти источ­ники заключают в себе многочисленные неудобства, главным из ко­торых можно считать трудности, связанные со сведением их в пол­ную и точную антологию.

Не представляет большого труда перечислить основных древ­них авторов, с большей или меньшей обоснованностью упоминав­ших слово «друиды», но приняться за составление списка всех гре­ческих и латинских писателей, под пером которых проскользнули слова Celtae и Galli, значило бы выполнить огромную работу, ито­гом которой явились бы весьма скудные результаты. Доказательст­вом этого является то, что до сих пор никто не охватил весь этот ре­пертуар, хотя статьи из Altceltischer Sprachschatz или Realencyklopadie содержат богатую информацию, недостижимую для отдельного исследователя.

Лучший из подобных текстов — это «Записки о галльской вой­не» (De Bello Gallico) Цезаря, хотя само собой разумеется, что они не восполняют отсутствия собственно кельтских текстов. Текст «За­писок…» весьма проблематичен и остается очень спорным. В этой книге присутствуют два вида информации: это прежде всего донесе­ние о событиях, дополненное защитной речью pro domo для не­скольких римских читателей, в которой Цезарь объясняет по случаю выгоды и трудности завоевания; во-вторых, не представляющий большой важности в глазах Цезаря, но первостепенной важности для нас ряд разрозненных этнографических, религиозных или социоло­гических сведений, в котором у проконсула не было серьезных при­чин солгать или исказить истину. Их нужно принимать такими, ка­ковы они есть, ибо совпадение функциональной схемы галльских божеств, упомянутых Цезарем, с основными богами Ирландии мо­жет послужить основанием для специального обсуждения. Разве Це­зарь, бывший фламин Юпитера и современник друидов не имел больших оснований судить о кельтской религии, чем современные эрудиты? Он поддерживал, как и Цицерон, официальные и длитель­ные отношения с одним из них, эдуем Дивикиаком, несмотря на то, что Цезарь говорит о друидах только в своем кратком социологиче­ском описании Галлии и не называет Дивикиака друидом.

Какого бы мнения о нем ни придерживались, какое недоверие ни испытывали бы по отношению к нему, «Записки…» Цезаря оста­ются единственным свидетельством современника, напрямую свя­занным с описываемыми событиями и вещами. Необходимо под­вергнуть его произведение тщательнейшей критике, иногда можно опровергать или исправлять его, но нельзя вовсе отказаться от него. В любом случае он превосходит всех других авторов, будь то Пли­ний или Тит Ливий, или даже Тацит, а также всех греков, от Страбо — на до Диодора Сицилийского.

В. Надписи.

Другие прямые источники дошедшей из древности информации интересуют только лингвистов и, в том, что касается материальной части исследований, специалистов по эпиграфике. Однако не суще­ствует галльской эпиграфики, отличной от эпиграфики галло — римской. Галльские надписи во Франции, Италии и Испании дейст­вительно довольно многочисленны, но по большей части они отно­сятся к погребальному культу и являются весьма краткими; многие неполны: глагольные формы редки, и на нынешнем уровне исследо­ваний найдется немного надписей, содержащих в себе текст, по по­воду которого не идет споров. Наиболее интересные надписи во Франции из Шамальера и Ларзака стали предметом долгих дискус­сий, к тому же надпись из Ларзака, к несчастью, повреждена. Что касается календаря из Колиньи, составляющие его две тысячи строк и более двухсот слов до сего дня дали только фрагменты связных и объяснимых фраз.

Испанские надписи поддаются изучению еще труднее в силу трех причин: поскольку в них не определена точная доля кельтского и иберийского языков; поскольку кельтский внедряется здесь в пе­риферийную область, открытую посторонним влияниям, свидетель­ством чего служит иберийская письменность; поскольку, наконец, нелегко рассматривать таким образом охарактеризованные тексты в общекельтских рамках. Типичный пример такого положения — над­пись из Боторриты со всеми проблемами ее прочтения и толкования.

Что же касается огамических надписей Великобритании и Ир­ландии, то они восходят к VI в. нашей эры и, уже не принадлежа ан­тичности, могут дать лишь весьма несовершенное представление от­носительно общекельтского языка. Обычно, как и на галльских над­писях (хронологически более ранних), в них можно разобрать одно — два слова, антропонимы, указывающие на родственную филиацию; глаголов в них нет, связных фраз тоже. С другой стороны, огамиче — ская письменность была полностью возобновлена островным хри­стианством для надгробных надписей, связывавших покойного с его определенным местожительством.

Следует также остерегаться серьезных промахов в толковании: табличка с заклинаниями из Рома (Дё-Сэвр), которую в течение по­лувека с ее открытия считали составленной на галльском — и это был наш единственный связный текст — после тщательного эпиграфиче­ского изучения оказалась написанной на чистейшей латыни! Сло­варный состав календаря из Колиньи, позволивший наконец устано­вить кое-какие связи с Ирландией (основная из них — название меся­ца ноября, SAMONIOS/Samain, начало кельтского года), до сих пор остается на три четверти не проясненным, а граффити из Лагрофе — занка дают нам только указания на порядковые числительные от единицы до десяти. В надписи под названием «завещание из Линго — на» мы находим порядковое числительное «четырнадцатый» (petrudecametos) и больше ничего. Вот с такими-то данными и при­ходится писать историю кельтов.

В первые века нашей эры галло-римская эпиграфика насчиты­вает многие десятки тысяч антропонимов и теонимов, чья тематика подтверждается богатыми топонимическими данными (Altceltischer Sprachschatz Хольдера насчитывает их более тридцати тысяч). И эти имена, относящиеся порой к персонам высокого ранга, рассеяны по таким удаленным друг от друга странам, как Португалия, Германия, Австрия, Великобритания, Бельгия, Нидерланды, Италия, Венгрия, или даже Румыния, Польша, Чехия, Словакия и Болгария. Некото­рые из них почти не претерпели изменений за время эволюции ост­ровных кельтских языков: имя Веркингеторикса, например, сущест­вует в ирландской форме.

Но все это по самой сути своей не может служить препятствием для кропотливых исследований. Когда, например, имеешь дело с надписями на монетах или с клеймами гончаров, необходимо сопос­тавлять их с археологическими данными для уточнения датировки и места происхождения, без чего невозможна никакая серьезная иден­тификация или интерпретация. Также постоянно вспоминают, что только использование письменности доказывает классическое влия­ние, и что отсутствует кельтская эпиграфика эпохи галльской неза­висимости.

При соблюдении всех условий и всех мер предосторожности эпиграфические документы заслуживают подобающего им внима­ния: только они способны пролить свет на антропонимию кельтов придунайских областей и Центральной Европы. Наконец, они могут сообщить нам о скрытом и стойком выживании кельтскости в тече­ние почти четырех веков на всем протяжении Западной Римской им­перии.

С. Топонимы.

Топонимы, гидронимы и оронимы (названия рек и гор) также являются зримыми следами кельтского присутствия: весьма много­численные в Западной Европе, они встречаются реже в Центральной Европе и Испании, хотя их можно обнаружить и в Польше, и в Ру­мынии.

К сожалению, повторяем, они интересуют только лингвистов, чья специальность — древние мертвые языки: дело обстоит так, слов­но кельты в мире и в истории занимают место на задворках. Более того, эффективнее изучать топонимику, зная соответствующий язык, а не исследовать топоним, используя редкую возможность с этим языком ознакомиться (это самый опасный случай). Слишком много топонимических исследований в Западной Европе осуществляется учеными, не знающими кельтские языки, так как у них не было ни желания, ни возможностей их выучить. Из-за того, что часто наблю­дается тенденция к преуменьшению роли кельтов в протоисториче­ское время, смешиваются в одно неясное целое дороманский и неиз­вестный докельтский субстраты.

В области топонимики мы также далеки от исчерпывающих знаний: известны упоминаемые древними авторами названия горо­дов, которые невозможно расположить на карте, и другие названия, которые объясняются только с помощью сравнения с древними формами, если они могут быть найдены в достаточно древних ис­точниках: Лан, Лудён, Лейден и Лион произошли от одного и того же названия * Lugudunum в ходе фонетической эволюции, более или менее продвинутой в зависимости от региона. Иногда ошибка становится правилом или communis opinio: обычное название Redones (Рен) было неудачно изменено в Riedones, что было засви­детельствовано несколькими эпиграфическими документами (по­следняя форма поздняя хотя бы из-за изменения гласной e>ie). К тому же при сопоставлении топонимики с археологическими дан­ными оказывается, что город, носящий кельтское имя, основан не раньше римской эпохи: таковы, например, Кемптен (Cambodunum) в Германии и Брегенц (Brigantium) в Австрии. Если таким образом до­казывается, что кельтский был живым языком во время основания этих городов римской имперской армией, филологический критерий теряет свою хронологическую точность, так как нам неизвестно, не имели ли другие топонимы сходного происхождения. Такой топо­нимический суффикс, как —ialo-n (который можно найти в валлий­ском ial «земля») в раннее средневековье служил для образования уже не кельтских, а романских названии.

После всего этого в области изучения континентальных кельтов нам остается лишь обратиться к хроникам и агиографии меровинг — ской эпохи. Но когда все латинизировано и германизировано, иска­жено и испорчено, а названия городов и имена людей становятся не­узнаваемыми, кельтская история завершилась (кто в VI веке знал, что название Catalauni>Chalons-sur-Marne, оставшееся в истории поздней Римской империи в знаменитых Каталаунских полях, где Аттила потерпел поражение, восходит в своей полной форме к галльскому *katu-ver-laveni «лучшие в битве»?). Единственный из­вестный галльский глоссарий, поздний документ X века, глоссарий Эндлихера (по имени австрийского эрудита, который его нашел) со­держит семнадцать слов, находящихся в промежуточном состоянии, которые могли бы считаться «позднекельтскими».

И только агиография представит для нас некоторый интерес. Но агиографы всех времен и стран стремились главным образом к нази­данию читателя и прославлению того или иного святого. Их описа­ния язычества условны и малонадежны, поскольку проникнуты сис­тематической неприязнью. Примечательные имена редки, а упоми­нания о сохранившихся кельтских религиозных обычаях или лекси­ческих подробностях, если таковые вообще встречаются, столь же трудно вычленить, сколь и использовать. Ученых, которые пытались обратиться к поздним текстам как к неопровержимым документам, всякий раз постигала полная неудача. Однако — в этом и заключается суть нашего метода — никогда не стоит отвергать документ a priori, каков бы он ни был. В целом не существует агиографических пове­ствований, полезных для нашей темы, но множество важных, под­тверждаемых другими источниками, деталей забывали вычеркивать. Это замечание относится ко всем странам Европы.

D. Необходимость использования античных документов.

Мы приходим к выводу, что изучение древних авторов является тем более необходимым, что они незаменимы. К сожалению, древ­ние авторы, включая даже лучших из них, будучи современниками галлов, остаются им чуждыми, отделенными от кельтов языковым и ментальным барьером. Потому-то они сильно искажают сообщае­мые ими факты, плохо интерпретируют их или говорят о них с пре­зрением или неодобрением. Однако хорошо, что эти авторы вообще нам доступны. Плиний Старший — если вспомнить только его, — подробно описывает обряд срезания побегов омелы друидом в белом одеянии и с золотым серпом в руке. Затем он быстро описывает жертвоприношение быков, являющееся куда более значительной ча­стью ритуала, не понимая его значения и не пытаясь воздержаться от пренебрежительного заключения: Tanta gentium in rebus frivolis plerumque religio est «Таково уж религиозное отношение стольких народов к вещам совершенно незначительным». Что же касается че­ловеческих жертвоприношений, в которых упрекали кельтов, то лучше не обращаться к их перечню, чтобы оградить себя от рас­смотрения всякого вздора, как древнего, так и современного. Но все — таки иногда необходимо прислушиваться к таким источникам, ос­тавляя весь вздор без внимания, поскольку Плиний может служить особым примером: основываясь на сравнении с ирландским мате­риалом, мы знаем, что ритуал, который он описывает, связан со зна­менитой церемонией царской интронизации, которая в Галлии I века нашей эры стала пережитком при отсутствии объекта, так как все цари уже исчезли.

Ни в одной из галльских надписей, сделанных греческими, ла­тинскими, иберийскими или этрусскими буквами, не отыщется ни­каких важных сведений относительно религии. Недавно открытая надпись из Ларзака породила несколько гипотез о галльских «чаро­деях». Однако с самого начала отсутствовало ее точное прочтение, потому что начала и концы строк в надписи повреждены. С другой стороны, галло-римские надписи представляют интерес лишь в той мере, в какой они содержат примечательные теонимы или антропо­нимы, тогда как любое толкование их, кроме типологического, осно­вано на недоказуемых гипотезах, особенно если мы имеем дело не с эпиграфическим памятником.

Итак, эпиграфика и иконография являются для наших исследо­ваний лишь второстепенными источниками, содержание которых следует подвергать тщательной проверке. Ибо впечатление от па­мятников, связанных с той или иной эпохой, может быть обманчи­вым: имя величайшего галльского бога Lug (us•) известно только из топонимики вкупе с первым свидетельством о существовании горо­да Лиона (Lugudunum), а также находится в трех посвящениях богам Lugoves, одном из Осмы в Тарраконской Испании, втором из Аван — ша в Швейцарии и третьем из Бонна. Существуют также антропони­мы типа Luguselua «служанка Луга»[4]. Нам известно, что в римской интерпретации Lugus соответствовал Меркурию, чем объясняется значительное число галло-римских надписей, посвященных этому божеству. Цезарь тоже говорит, что Меркурий был главным богом галльского пантеона. Однако не прибегая к сравнению с пантеоном ирландским, где этот бог носит то же самое имя Луг, и не привлекая многочисленные мифологические эпизоды, мы не смогли бы уста­новить никакой надежного соответствия между Лугом и Меркурием.

Никто до сих пор не был в состоянии уточнить, являются ли скульптурные изображения галло-римского Юпитера провинциаль­ными вариантами Юпитера официальной римской религии или следствием религиозного синкретизма поздней империи, непосред­ственным отображением кельтских представлений о Таранисе. По­следнее имя довольно ясное (в валлийском и бретонском tarann «молния, гром») и в самом деле обозначает божество «юпитериан — ского» типа. Но мы не склонны верить в подобный синкретизм, а уж тем более в то, что кельтская религия эпохи поздней империи «ка­муфлировалась» такими официальными и неуклюжими изображе­ниями. В той степени, в какой эта религия тайно выживала, ее вы­живание зависело от выживания языка, до времени окончательной христианизации. С I века вновь появляются галльские антропонимы и теонимы, например в столь часто цитируемой парижской надписи. Однако скульптурное изображение само по себе является доказа­тельством поверхностной, или вовсе неумелой адаптации римских идей, и это большее, что можно ожидать в стране, управляемой рим­скими или романизированными магистратами. Кроме того, ведь имя и скульптурное изображение можно связать напрямую лишь в ред­ких случаях простым сравнением первого со вторым. И неужели все найденные в Галлии Юпитеры являются Таранисами? На этот во­прос было бы опрометчиво ответить простыми «да» или «нет».

Мы были свидетелями умопомрачительных споров относитель­но этимологии и толкования имени «бога-дровосека» Эсуса, сопро­вождавшихся тщетными поисками соответствующих терминов в греческом, латыни и санскрите. На самом же деле это всего-навсего прозвище божества, обозначающее «наилучший» (ср. латинский эпитет, прилагаемый к Юпитеру — Optimus) и образованное путем

Ослабления начального v в основе * veso-, являющейся точным

J

Кельтским переводом латинского optimus. Все это не представляет возможностей для непосредственного синтеза, но по крайней мере мы показали, что галльский Юпитер не так-то прост. Был ли у гал­лов эквивалент — или заимствование — капитолийской триады? Можно упомянуть по крайней мере Эсуса, бога «третьей функции», растительности и плодородия.

17.07.2012 | Автор:

В целом, когда в современной работе заходит речь о кельтах и их мифологии, редко не упоминают о красочном, почти экзотиче­ском характере литературы, в которой она заключена. Именно это, в некотором смысле, является предлогом для фантазий и ошибочных суждений. Персонажи этих произведений очень колоритны, и хотя они обладают лишь зачаточной психологией, их характеры очень типичны. У них яркие и четко обрисованные черты, движущие силы действия элементарны и легко объяснимы. Стиль повествования ча­ще всего несложный; словарный состав всегда прост. И если мораль не всегда соблюдена, ложь и лицемерие, эти два порока нашей тех­нически развитой цивилизации, встречаются очень редко, так же редко, как воровство. Кодекс чести всегда очень строгий, даже жест­кий. Мы вспоминаем Финна, который во время пира, откуда один из сотрапезников стащил яйцо на блюде, говорит пригласившему его: «Вы можете есть все: я никогда не ем остатки краденого».

В этой литературе также пытаются искать образ доброго ост­ровного дикаря, достаточно разумного, чтобы цивилизованному че­ловеку рассматривать его с благосклонной симпатией. И если это никогда не удается, кроме, может быть, некоторых французских ли­тературных кругов, после Макферсона и нескольких других авторов для переводов текстов и объяснения кельтских литературных сюже­тов мифология всегда считается божественным хаосом, в любой вы­держке из которого, взятой наугад, интересны только несколько от­рывков. Что касается галлов и их посмертного становления, не­сколько комиксов, как некий псевдоисторический роман, смогли поддержать образ Эпиналя и иллюзию, что мы все знаем о самых тайных мыслях галлов.

В выше изложенных главах мы могли представить только не­сколько фрагментарных идей для первоначального синтеза. Однако мы должны с уверенностью подтвердить единство кельтской мифо­логии, которую сохранила Ирландия, пусть и просеяв сквозь сито христианизации. От происхождения богов, Племен богини Дану, до происхождения гойделов, от обустройства Ирландии, от потопа до прибытия святого Патрика; от существования жреческого класса до существования традиционной королевской власти в Таре — все это остается, все это рационально объясняется, все это связно, во всем этом есть смысл. «Книга взятия» (Lebor Gabala), будучи далеко не гигантской грудой хлама, как ее видел издатель, А. Макалистер, и не «мутным потоком», пересекающим всю историю Ирландии, как счи­тал Ж. Вандриес, является, несмотря на библейские компиляции в ней, неисчерпаемым кладезем чистой мифологии, тогда как преда­ния мифологического и эпического циклов соответствуют двум ос­новным осям:

ЭТИОЛОГИЯ: творение мира и рождение или при­бытие богов и людей, а затем апокалипсис конца цикла.

БОРЬБА ЗА ВЛАСТЬ: сначала между Племенами богини Дану и их предшественниками, затем между бо­гами и людьми и, наконец, между дохристианскими бо­гами Ирландии и Христом Царем, представленным, почти «персонифицированным» (ирландским образом) святым Патриком и его первыми последователями.

Добавим к этому почти неразрушимое и массивное строение ирландских законов, которыми во Франции почти никто не занимал­ся, начиная с д’Арбуа де Жюбенвиля, в течение ста с лишним лет; добавим к этому также прочное основание функциональной трехча — стной системы, религиозной и традиционной идеологии, очевидной и эффективной на всех уровнях кельтского общества, островного и континентального, и, наконец, признаемся, что самое существенное из того, что представляет интерес в кельтской традицией, часто пло­хо понимается теми, кто должен ее исследовать.

В этом переизбытке фактов и персонажей, если вглядеться в не­го повнимательней, все подчинено полномочиям и функциям, клас­сификации и типологии, сюжету, схеме или теологеме. Короче гово­ря, первые поборники евангелизации Ирландии передали нам из глубины веков дохристианскую традицию, за что мы должны быть им весьма признательны. В обмен или в благодарность за эту неоце­нимую услугу — еще не признанную современной наукой — постара­емся не упрекать их за то, что они не выявили до конца характер Лу­га: Кухулин и Конхобар были им больше по сердцу, хотя ирландские монахи раннего средневековья, точно так же, как их собратья XV в. и последующие поколения эрудитов, будучи искренними христиа­нами, никогда не подозревались в язычестве и ереси.

17.07.2012 | Автор:

Было написано довольно нелепостей на эту тему, поэтому необ­ходимо разъяснить: исследовать особое место женщины в кельтском обществе означает на самом деле заняться надуманной проблемой, поскольку женщина отличается от мужчины только физиологически, и «женский вопрос» не возникал — ни в политической, ни в социаль­ной, ни в юридической сфере, не говоря о домашнем хозяйстве — ни в одном индоевропейском обществе,.

Напомним, что моногамия является законом для всех индоевро­пейцев без каких-либо исключений. Внебрачная связь всего лишь допускалась, не затрагивая родовое имение, а девять или десять уровней брака, известных и регулирующихся в ирландских и индий­ских законах, не зависели от чувств конкретной пары, но были ча­стью контракта, который заключался между двумя семьями. В дох­ристианской Ирландии не было другого слова для обозначения «до­говора» или «брака» кроме caratrad («дружба»). Новоирландское слово, posadh, — это христианское заимствование из латинского sponsus, а ирландское слово, которым в преданиях обозначаются любовь, взаимные чувства и привязанность — это название болезни: serg «томление» или «неврастения».

Мы не знаем ирландского эквивалента римской confarreatio, браку фламина, соблюдавшего многочисленные предосторожности и требования к чистоте юной девушки, или браку брахмана, который мог быть супругом и в десятом браке, и который, так же как друид, очищал все, к чему прикасался. Однако достоинство женщины на­рушает королевский брак мифических монархов Коннахта, Айлиля и Медб. Единственная известная ссора между этими двумя супругами — это «спор на подушке» в начале «Похищения быка из Куальнге» (Tain Bo Cualnge) о том, кто из них достойнее и богаче. Естественно, это была королева, а спор завершился очень плохо для всей Ирлан­дии по вине быка, которому из-за мужской гордости не захотелось быть в имуществе женщины и пришлось перейти к быкам короля.

Отнюдь не будучи сокрыта в гинекее и не являясь прислугой, как в некоторых полигамных обществах, ирландская, бретонская или галльская женщина имела четко определенный статус, который был равен статусу мужчины: она могла завещать, наследовать, пользо­ваться своим имуществом и прислугой, иметь профессию. Она даже имела доступ к священству, обладая даром предвидения. С другой стороны и как следствие этих свобод, в Ирландии до VII века жен­щина-землевладелица была военнообязанной. Полиандрия, замечен­ная Цезарем у бриттских женщин, скорее всего является мифиче­ским фактом, не соответствующим исторической действительности (ср. приключения индийской Драупади и пяти Пандавов в «Махаб — харате»), если речь не идет о непонятых исторических реалиях.

Наиболее частые мифические темы дохристианской Ирландии так или иначе превозносили женственность, и это не было случайно­стью или особым выбором переписчиков:

— аллегория или воплощение Ирландии в лице молодой женщины совершенной красоты, которая также была образом и воплощением Власти. Женщину и власть брал король, однако она тоже выбирала его и, как королева Медб ("опьянение [вла­стью]"), всегда была окружена мужчинами.

— прекрасная вестница из Иного мира, которая ищет счаст­ливого смертного, чтобы увезти его на хрустальной лодке и подарить, со своей любовью, вечное блаженство.

У греческих и латинских авторов мы находим много рассказов, описывающих примеры верности, преданности, мудрости и в то же время красоты галльских женщин. Сам Цезарь, не будучи чувстви­тельным, пишет о религиозной преданности женщин Аварика и Бра — туспантия, которые с обнаженной грудью умоляли римскую армию пощадить их города. Не важно, имеем мы дело с историческими фактами или историзированными мифами: именно кельты завещали средневековой Европе окольным путем артуровской легенды (о Три­стане и Изольде) идею абсолютной любви и свободно выбранной судьбы, которой могли подражать, но не могли превзойти. Но абсо­лютные человеческие чувства достигают совершенства только в смерти, она и есть цена, которую платят любящие. Пример этому мы находим и в рассказе о несчастной любви Дейрдре и Найси: не по­желав стать женой короля Улада, Дейрдре выбрала себе мужа, кото­рого она заставила похитить себя, затем ее муж был предательски убит, а она предпочла разбить голову о скалу и не пережить его. В Галлии были известны похожие легенды и истории об идеальной супружеской верности, например, история Эпонины. «Женщина — свинья», «богиня-лошадь», все эти уродства или извращения из му­сорного ящика подсознания, достойные монстров Иеронима Босха, все это отсутствует в наших кельтских источниках, где всякое физи­ческое или моральное безобразие — это бедствие, от которого бегут. Ирландские легенды иногда содержат средневековые вольности и слишком натуралистические подробности, но честь никогда не стра­дает. Meretrix в Ирландии владела профессией, признанной законом, но кельтской островной эротики не существовало, как, вероятно, не существовало ее и в Галлии до римской эпохи. Незаконная любовь Веркингеторикса и одной юной и прекрасной друидессы была всего лишь излюбленной темой плохих романистов.

17.07.2012 | Автор:

Итак, мы встречаемся здесь с кельтским понятием святилища, рассматриваемого не столько как храм, сколько как некий центр, омфал, пространственный эквивалент праздника во времени, место, наделенное сакральной ценностью. Таким местом была дохристиан­ская столица Ирландии, Тара, резиденция верховного короля, а так­же — в меньшей степени — Эмайн Маха, столица Ольстера, и Круа — хан, столица Коннахта, упоминаемые во многих эпических повест­вованиях. Примечательно, что наряду с частым упоминанием друи­дов короля Конхобара никогда не указывается местонахождение их святилища: подобное умолчание вряд ли можно объяснить только влиянием христианства. В некотором смысле, святилище находится там, где живет друид. Там, где находятся друиды, присутствуют и боги, преимущественно в необычном природнном окружении, чаще всего на возвышенности. Многие крупные кельтские святилища — это вершины, подобно Магдаленсбергу или Донону.

У кельтов не было ни настоящих городов, ни храмов в класси­ческом смысле этого слова. У них были святилища (nemeton), свя­щенные рощи, известные инициатические или духовные центры, не считая тех центров, которые не должны были быть известны нико­му, кроме нескольких друидов высокого ранга

Цезарь слышал об освященном месте (locus consecratus), счи­тавшемся духовным центром Галлии, оно располагалось в области карнутов, где собирались друиды для выборов своего верховного вождя. Но он, судя по всему, не знал о существовании каких-либо храмов, а Лукан, живший веком позже, считал, что святилищем друидов является священная роща. Так или иначе, но галлы римской эпохи использовали бесчисленные храмы (fana), и четырехугольный план этих галло-римских святилищ, построенных из камня, приво­дит археологов в замешательство, поскольку он не мог быть заимст­вован из классических форм греко-римской архитектуры.

17.07.2012 | Автор:

Нет более расплывчатого понятия для современных европейцев, чем понятие «кельтская цивилизация», если только они о нем вооб­ще подозревают. Стало быть, насущным вопросом является опреде­ление: кто же такие кельты? Как, посредством чего, используя ка­кие критерии, их можно идентифицировать? Здесь мы сталкиваемся с проблемой весьма насущной и обязанной своим происхождением исключительно современности: с концепцией национальности. Счи­тать ли кельтами тех, кто ими был или хотел быть в силу своего язы­ка и самоназвания, унаследованного у далекого прошлого, или тех, кто является ими до сих пор, хотя зачастую и не хотел ими быть?

Продолжают ли оставаться кельтами гельветы, превратившиеся в швейцарцев и говорящие по-немецки или по-французски, а если продолжают, то в той ли мере, в какой можно считать ими дублин­ских ирландцев, говорящих по-ирландски, или бретонцев из Верх­ней Бретани, пользующихся романским языком в течении вот уже десяти столетий? Первый, широкий, подход к этой проблеме вклю­чает в число кельтов почти всю Европу от Баварии до Богемии или от Бельгии до Северной Италии; во втором — подавляющее боль­шинство ирландцев и шотландцев представляют собой англоязыч­ных без особых оригинальных черт, а кельты остались только в от­даленных районах Кэрри и Донегола.

Французские учебники, упоминающие «наших предков галлов», чаще всего забывают уточнить, кем были эти галлы по отношению к другим кельтам, которые неизбежно определяются столь общо, что это определение граничит с неточностью. Греки называли их Ks/aoi и Галатої, римляне — Celtae, Galli, Celtici, но вплоть до времен Це­заря и Тацита, то есть до первого века нашей эры, древние путали их с германцами, и, к сожалению, находится немало французов, кото­рые, и глазом не моргнув, соглашаются с тем, что название Galli происходит от латинского gallus, поддерживая тем самым сомни­тельный каламбур «галльский петух». Еще в XX веке легко припи­сывали гэльский язык галлам, а валлийскую литературу бретонцам. Мы умолчим о плохих романах, в которых описываются такие при — ключения Веркингеторикса или Цезаря, о которых история абсо­лютно ничего не говорит и которые вряд ли вообще могли иметь ме­сто. Разве трудно понять, что этноним кельты обозначает совокуп­ность этносов, между тем как другие этнонимы: галлы, валлийцы, бретонцы, галаты, гэлы — используются для обозначения разных народов? Что касается термина галло-римляне, то он не определяет никакой другой народ, кроме галлов, потерявших свои языковые, этнические и религиозные особенности, на протяжении какого-то временного отрезка, который очень трудно оценить и точно опреде­лить.

Простое семантическое определение слова кельтский, прила­гаемое то к этносам, то к языкам, давно уже стало делом специали­стов. Подумать только, сколь малочисленна элита, для которой это слово представляет определенную ценность, не зависящую от их личных чувств и пристрастий! В современном французском почти невозможно соблюдать правильное разграничение терминов кельт (существительное, определяющее этническую принадлежность), и кельтский (прилагательное, определяющее языковую и религиозную принадлежность). «Кельтский язык» — это ошибочный термин, меж­ду тем как «кельтская женщина» — термин, возможный только в рамках феминизма, ни малейшего следа которого мы не нашли в наших письменных источниках (см. стр. 76-78). Что касается «кель- титюда»[2], сомнительного неологизма, он очень напоминает своим суффиксом «негритюд» и то ксенофобское презрение, которое свя­зано с этим термином.

Тем не менее кельты занимают огромное место в истории древ­ней, да и средневековой Европы: позволительно сказать, что они яв­ляются главными действующими лицами протоистории всей Запад­ной и Центральной Европы и принадлежат к числу народов, наибо­лее интересовавших античных историков. Такое утверждение может показаться парадоксальным в нашу эпоху, когда кельты сведены к небольшим историческим или лингвистическим общностям на край­нем западе Европы. Однако в Галлии до завоевания ее Цезарем кельтское расселение невозможно объяснить без учета соседних стран — Испании, Великобритании, Северной Италии, Швейцарии, Бельгии, Германии, Центральной Европы и придунайских областей. Всегда ли справедливо оценивается и признается участие бриттов, островных и континентальных, в меровингской политике, роль Шотландии в политике английских королей, роль герцогов Бретани, союзников Бургундии и Священной Римской империи в конце XV века? Забвение роли кельтов — это общее место европейской исто­риографии, не желающей признать, что эти поздно христианизиро­ванные «варвары» спасли классическую культуру от ночи меровинг — ских времен, и воспринимающей постсредневековые кельтские пе­режитки как фальшивую ноту истории.

Обратившись к основным определениям, мы видим, что поня­тие «Галлия» (Gallia) как географическая и «национальная» (в со­временном смысле слова) единица и впрямь является весьма древ­ним. Но что она представляла собой как «родина» для галлов? Мы не уверены, что Камиль Жюлиан в своей «Истории Галлии» дает нам правильный ответ. И какова была географическая протяжен­ность Галлии, признанная самими кельтами в древности? Между концепцией единой Галлии, сведенной к своим «естественным гра­ницам», и множеством укладывающихся в те же границы разнород­ных лингвистических и археологических фактов существует проти­воречие, звучащее как настоящий сигнал тревоги. С нашей точки зрения не всегда уместно отождествлять общий термин с его кон­кретным приложением, замыкая кельтов первого века до нашей эры в пространство, ограниченное Гаронной и Сеной. В качестве краткой иллюстрации мы могли бы сказать, что в спорах о том, были или не были кельтами носители галынтаттской культуры между X и V вв. до н. э., не больше смысла, чем в вопросе о том, принадлежал ли Хлодвиг к французской национальности в начале VI века. Хлодвиг был французом, поскольку Галлия стала Францией, но в его эпоху об этом почти не думали, ибо историческое будущее — это то неиз­вестное, которого не ожидаешь. Кельты говорили по-кельтски, но у них никогда не было объединенной кельтской империи.

Кельтская империя несомненно существовала, но она была не политической, а языковой, религиозной и художественной общно­стью; не являлась она и историческим образованием, поскольку от событий, сопровождавших ее долгое существование, до нас дошли лишь незначительные обрывки, и в то же время это образование бы­ло весьма влиятельным. Мы обладаем достаточными доказательст­вами ее легендарной реальности: первое из этих доказательств — Celticum Амбигата, описанный Титом Ливием, сообщающим об ос­новании в Цизальпинской Галлии Милана (Mediolanum); благодаря этой встрече кельтского мифа с римским историком начинает опре­деляться положение кельтов по отношению к истории.