Архив категории » По Пушкинскому заповеднику ПРОФИЗДАТ — 1970 &nbsp «

31.07.2015 | Автор:

К столовой примыкает последняя комната — кабинет Пушкина. Обстановка кабинета вос­произведена такой же, какой она была при жиз­ни поэта в михайловской ссылке. Вот что пред­ставлял собой кабинет Пушкина по воспомина­ниям современников. «Комната Александра, — пишет И. И. Пущин, — была возле крыльца с ок­ном на двор, через которое он увидел меня, за­слышав колокольчик. В этой небольшой комнате помещалась кровать его с пологом, письменный стол, диван, шкаф с книгами и пр. Во всем поэти­ческий беспорядок, везде разбросаны исписанные листы бумаги, всюду валялись обкусанные, обож­женные кусочки перьев (он всегда, с самого Ли­цея, писал оглодками, которые едва можно было держать в пальцах). Вход к нему прямо из кори­дора».

Е. И. Осипова (в замужестве Фок) свидетель­ствует: «Я сама, еще девочкой, не раз бывала у него в имении и видела комнату, где он писал. …Комнатка Александра Сергеевича была малень­кая, жалкая. Стояли в ней всего-навсего простая кровать деревянная с двумя подушками, одна ко­жаная, и валялся на ней халат, а стол был лом­берный, ободранный: на нем он и писал и не из чернильницы, а из помадной банки».

Ее сестра М. И. Осипова рассказывала: «Вся обстановка комнаток Михайловского домика была очень скромна: в правой, в три окна ком­нате, где был рабочий кабинет А. С-ча стояла са­мая простая, деревянная, сломанная кровать. Вместо одной ножки под нее поставлено было по­лено: некрашеный стол, два стула и полки с кни­гами довершали убранство этой комнаты».

Таким же скромным и непритязательным вы­глядит кабинет поэта и сейчас. В центре неболь­шой комнаты стоит письменный стол, покрытый зеленым сукном. На нем стопки книг, листы, исписанные стремительным почерком поэта. Ря­дом с подсвечником на четыре рожка ножницы для снимания нагара со свечей, в металлическом

Подпись: Кабинет поэта

стакане гусиные перья, рядом с чернильницей пе­сочница. Между окнами наполненный книгами шкаф, на противоположной стене висит полочка, также заставленная книгами.

Пожалуй, книги были в этом скромном жи­лище единственным богатством. «Книг, ради бо­га книг!» — восклицает поэт в одном из писем к брату, и потом эти просьбы он адресует ему и многим своим друзьям и знакомым чуть ли не в каждом письме, писанном им из михайлов­ского заточения (за два года ссылки он отсылает отсюда более ста двадцати писем и около шести­десяти получает от своих адресатов). По свиде­тельству первого биографа поэта П. В. Анненко­ва, «библиотека его росла уже по часам, каждую почту присылали ему книги из Петербурга».

За время михайловской ссылки поэт прошел своеобразный домашний университет: он, полу-

чая много книг, с упоением и без устали зани­мается самообразованием. Он всегда живо инте­ресовался и прекрасно разбирался в сложных и подчас новых вопросах политики, искусства, литературной жизни, философии и истории того времени. По окончании ссылки Пушкин проявил много заботы, чтобы доставить книги из деревни к себе домой; перевозили их в двадцати четырех ящиках на двенадцати телегах.

В кабинете поэта напротив письменного сто­ла, у стены, стоит диван, у противоложной сте­ны — деревянная кровать с пологом. Неподалеку от дивана, в углу, — туалетный столик, в другом углу, у камина, на полу — огромные трубки с чу­буками для курения. На полу большой, почти во всю комнату ковер. Все эти вещи являются или копией пушкинских, или вещами той эпохи, ти­пичными для дворянского поместного быта. Из подлинных пушкинских вещей в кабинете поэта сейчас хранится железная трость — частая спут­ница его прогулок по окрестностям Михайлов­ского.

Михайловский кучер поэта Петр Парфенов рассказывал: «Палка у него завсегда железная в руках, девять фунтов весу; уйдет в поля, палку вверх бросит, ловит ее на лету».

На диване в его кабинете лежит пистолет точ­но такого же образца, из которого поэт упраж­нялся в стрельбе. Тут же рядом старинный ма­нежный хлыст для верховой езды — такой же был у Пушкина, много ездившего по окрестностям верхом на «вороном аргамаке». Тот же П. Пар­фенов свидетельствует: «…потом сейчас на ло­шадь и гоняет тут по лугу; лошадь взмылит и пой­дет к себе». А в одном из писем к Вяземскому из ссылки Пушкин выразительно пишет о своих наезднических увлечениях: «Пишу тебе в гостях с разбитой рукой — упал на льду не с лошади, а с лошадью: большая разница для моего наездниче­ского честолюбия». Брата же своего в числе дру­гих поручений он просит прислать ему в Михай­ловское «книгу об верховой езде — хочу же-

ребцов выезжать: вольное подражание Alfieri и Байрону».

А. Н. Вульф оставил любопытное свидетель­ство об увлечениях ссыльного поэта стрельбой из пистолета: «…Пушкин, по крайней мере в те года, когда жил здесь, в деревне, решительно был помешан на Байроне… А чтобы сравняться с Бай­роном в меткости стрельбы, Пушкин вместе со мною сажал пули в звезду над нашими воро­тами».

Не раз поэт приглашает к себе в деревню Вульфа

…Погулять верхом порой,

Пострелять из пистолета.

«Из письма к Вульфу» (Здравствуй, Вульф, приятель мой!)

В эти годы Пушкин действительно сильно увлекался Байроном и всегда держал при себе его портрет, которым очень дорожил. Портрет этот сохранился, и сейчас висит в кабинете по­эта над диваном. На обороте портрета надпись (по-французски), сделанная рукой П. А. Оси­повой: «Подарено Аннет Вульф Александром Пушкиным. Тригорское, 1828». Увлечение Бай­роном прошло, и поэт подарил некогда доро­гую для себя вещь своей тригорской приятель­нице.

Под книжной полкой, висящей на стене, на полу стоит небольшая деревянная этажерка. Она была увезена сыном поэта в Вильнюс, где и была обнаружена на чердаке его дома (ныне музея А. С. Пушкина).

У письменного стола, на полу, в стеклянном футляре, хранится еще одна реликвия, связан­ная с Пушкиным, — подножная скамеечка А. П. Керн. Скамеечка маленькая, низенькая, обита выцветшим от времени светло-коричне­вым бархатом. Анна Петровна в воспомина­ниях о Пушкине упоминает об этой скамеечке:

«Несколько дней спустя он (Пушкин) приехал ко мне вечером и, усевшись на маленькой скаме­ечке (которая хранится у меня, как святыня), на­писал на какой-то записке:

Я ехал к вам: живые сны За мной вились толпой игривой,

И месяц с правой стороны Осеребрял мой бег ретивый».

У письменного стола старинное кожаное крес­ло с высокой откидывающейся спинкой. Это крес­ло из собрания тригорских вещей. Оно было по­дарено Дому-музею А. С. Пушкина весной 1964 года родственниками Осиповых-Вульф. Кресло это — точная копия (к тому же старин­ная) пушкинского кресла.

На этажерке огромная черная книга — Биб­лия. Пушкин предназначал ее больше для игу­мена Святогорского монастыря, под духовным надзором которого он находился в период ссыл­ки. Библия была своего рода «дымовой завесой». Еще накануне михайловской ссылки он в одном письме довольно определенно высказал свое от­ношение к Библии: «…читая Шекспира и Библию, святой дух иногда мне по сердцу, но предпочитаю Гёте и Шекспира».

Гостивший у ссыльного поэта И. И. Пущин рисует в своих «Записках» характерный эпизод о том, как Пушкин в нужных случаях ловко использовал эту «дымовую завесу»: «Я привез Пушкину в подарок «Горе от ума»… После обеда, за чашкой кофе, он начал читать ее вслух… Среди этого чтения кто-то подъехал к крыльцу. Пушкин взглянул в окно, как будто смутился и торопливо раскрыл лежавшую на столе Четью-Минею. За­метив его смущение и не подозревая причины, я спросил его: «Что это значит?» Не успел он от­ветить, как вошел в комнату низенький рыжева­тый монах и рекомендовался мне настоятелем соседнего монастыря. Я подошел под благослове­ние. Пушкин — тоже, прося его сесть. Монах на­чал извинением в том, что, может быть, помешал

нам, потом сказал, что, узнавши мою фамилию, ожидал найти знакомого ему П. С. Пущина, уро­женца великолуцкого, которого очень давно не видел. Ясно было, что настоятелю донесли о моем приезде и что монах хитрит. Хотя посещение его было вовсе не кстати, но я все-таки хотел делать веселую мину при плохой игре и старался уве­рить его в противном: объяснил ему, что я — Пу­щин такой-то, лицейский товарищ хозяина… Раз­говор завязался о том, о сем. Между тем подали чай. Пушкин спросил рому, до которого, видно, монах был охотник. Он выпил два стакана чаю, не забывая о роме, и после этого начал прощать­ся, извиняясь снова, что прервал нашу товари­щескую беседу.

Я был рад, что мы избавились от этого гостя, но мне неловко было за Пушкина: он, как школьник, присмирел при появлении настоятеля. Я ему высказал мою досаду, что накликал это посещение. — Перестань, любезный друг! Ведь он и без того бывает у меня, я поручен его наблюде­нию. Что говорить об этом вздоре!

Тут Пушкин, как ни в чем не бывало, продол­жал читать комедию».

Рядом с книжной этажеркой на стене висит портрет В. А. Жуковского — копия того портре­та, который Жуковский подарил Пушкину, над­писав: «Победителю-ученику от побежденного учителя в тот высокоторжественный день, в кото­рый он окончил свою поэму Руслан и Людмила. 1820 марта 26». Этим подарком Пушкин дорожил и всегда держал его при себе.

Над диваном на стене на металлической це­почке подвешен старинный медный охотничий рог. Такой же рог был подарен ссыльному поэту одним из соседей-помещиков, о чем свидетельст­вует А. П. Керн: «Вообще же надо сказать, что он (Пушкин) не умел скрывать своих чувств, вы­ражал их всегда искренне и был неописанно хорош, когда что-нибудь приятное волновало его… Так, один раз мы восхищались его тихой радостью, когда он получил от какого-то поме-

щика при любезном письме охотничий рог на бронзовой цепочке, который ему нравился. Читая это письмо и любуясь рогом, он сиял удовольст­вием и повторял: Charmant! Charmant!»

В левом, противоположном от окон углу каби­нета камин. Он облицован белыми изразцами; в камине на металлической решетке — поддувале лежат каминные щипцы с длинными ручками и горка погасших углей: будто только вот сейчас поэт сидел около него:

Пылай, камин, в моей пустынной келье;

А ты, вино, осенней стужи друг,

Пролей мне в грудь отрадное похмелье,

Минутное забвенье горьких мук.

«19 октября»

На выступе камина, рядом с расшитыми цвет­ным бисером табакеркой и шкатулкой, неболь­шая фигурка Наполеона со сложенными крест — накрест руками и нахмуренным лицом. Скульпту­ра французского императора была почти обяза­тельной принадлежностью кабинета либерального дворянина того времени. О ней упоминает Пуш­кин и в описании деревенского кабинета Евгения Онегина, во многом, несомненно, «списанного» с собственного деревенского кабинета:

Татьяна взором умиленным Вокруг себя на всё глядит,

И всё ей кажется бесценным,

Всё душу томную живит Полумучительной отрадой:

И стол с померкшею лампадой,

И груда книг, и под окном Кровать, покрытая ковром,

И вид в окно сквозь сумрак лунный,

И этот бледный полусвет,

И лорда Байрона портрет,

И столбик с куклою чугунной Под шляпой с пасмурным челом,

С руками, сжатыми крестом.

На письменном столе «померкшая лампа­да» — дорожная металлическая лампа (в копии, подлинная лампа Пушкина находится во Всесо­юзном музее А. С. Пушкина в Ленинграде),

которой поэт запасся (ее прислал ему брат), гото­вясь к побегу из ссылки за границу. Для этой же цели он держал при себе дорожную чернильницу (точно такая же — на письменном столе в его кабинете), а в одном из писем даже просит брата прислать ему «дорожный чемодан» и сапоги. О бегстве за границу Пушкин подумывал еще в пору южной ссылки, и это нашло отражение в строках I главы «Евгения Онегина». Новая ссылка в псковскую деревню еще более подогре­вала стремление поэта вырваться из заточения путем бегства за границу, облекаясь уже в кон­кретные планы. Сначала он собирался бежать с помощью брата и А. Н. Вульфа, и уже настолько уверился в осуществлении этого плана, что пишет стихотворение «Презрев и голос укоризны» (ок­тябрь— ноябрь 1824 года), где явственно звучат ноты прощания с «отчизной»:

Презрев и голос укоризны,

И зовы сладостных надежд,

Иду в чужбине прах отчизны С дорожных отряхнуть одежд.

…Простите, сумрачные сени,

Где дни мои текли в тиши,

Исполнены страстей и лени И снов задумчивых души.

Мой брат, в опасный день разлуки Все думы сердца — о тебе.

В последний раз сожмем же руки И покоримся мы судьбе.

Благослови побег поэта…

Ни с братом, ни с Вульфом поэту бежать не удалось.

В течение нескольких месяцев Пушкин не оставлял попыток избавиться от ссылки и уехать за границу под предлогом лечения своей болез­ни — аневризма. Но и эти планы не осуществи­лись.

Несмотря на частые приступы хандры и то­ски, рождаемые неопределенностью своего поло­жения, опальный поэт интенсивно работает. Ни­когда еще раньше «приют свободного поэта, непокоренного судьбой» (Н. М. Языков) не ви-

дел такого вдохновенного, обширного, отмечен­ного печатью гениальности творчества.

Здесь, в псковской деревне, в его кабинете

Какой-то демон обладал Моими играми, досугом;

За мной повсюду он летал,

Мне звуки дивные шептал,

И тяжким, пламенным недугом Была полна моя глава;

В ней грезы чудные рождались;

В размеры стройные стекались Мои послушные слова И звонкой рифмой замыкались.

<гРазговор книгопродавца с поэтом»

Этим «демоном» ссыльного поэта была поэ­зия, напряженный поэтический труд, он в это время «бредит» рифмами и «рифмами томим».

В самый разгар михайловской ссылки, в июле 1825 года, Пушкин пишет в письме к Вяземско­му: «Я предпринял такой литературный подвиг, за который ты меня расцелуешь: романтическую трагедию!» Эти слова, сказанные по поводу ра­боты над «Борисом Годуновым», можно отнести ко всему михайловскому периоду творчества Пушкина. Это был литературный подвиг, сделав­ший его глубоко национальным поэтом, родона­чальником новой реалистической литературы. И действительно, окончив в Михайловском по­следнюю поэму из романтического цикла «Цыга — ны», поэт создает потом десятки глубоко реали­стических произведений, а всего в Михайловском он написал их более ста. Именно здесь, в Михай­ловском, он «присмотрелся к русской природе и жизни, и нашел, что в них есть много истинно хо­рошего и поэтического. Очарованный сам этим открытием, он принялся за изображение действи­тельности, и толпа с восторгом приняла эти див­ные издания, в которых ей слышалось так много своего, знакомого, что давно она видела, но в чем никогда не подозревала столько поэтической пре­лести» (Н. А. Добролюбов).

Одним из таких изданий, подготовленных поэтом в ссылке со всей тщательностью и завид-

ной требовательностью к своему таланту, было издание «Стихотворений Александра Пушкина», которое разошлось с невиданной для того време­ни быстротой: «Стихотворения» вышли в свет 30 декабря 1825 года, и уже 27 февраля 1826 года П. А. Плетнев, поверенный ссыльного поэта по издательским его делам, писал ему в Михайлов­ское: «Стихотворений Александра Пушкина»

у меня уже нет ни единого экземпляра, с чем его и поздравляю. Важнее того, что между книгопродавцами началась война, когда они узнали, что нельзя больше от меня ничего по­лучить».

Выдающимся «литературным подарком» и «в высшей степени народным произведением», по словам Белинского, явился гениальный роман в стихах «Евгений Онегин», центральные главы которого (с конца третьей по начало седьмой) писались поэтом в Михайловском. Уже в первые недели ссылки он в письме к В. Ф. Вяземской признавался, что находится «в наилучших усло­виях, чтобы закончить мой роман в стихах». Эти­ми «наилучшими условиями» было не только уединение, хотя и вынужденное, тем не менее концентрирующее его поэтический труд, но и не­посредственная близость к окружающей действи­тельности: к помещичьему усадебному быту,

к крестьянскому быту, к родной русской природе, к русскому народу с его высокопоэтическим фольклором. И не случайно в созданных в Ми­хайловском «деревенских главах» «Евгения Оне­гина» так много поэтических «зарисовок» здеш­него быта, здешнего пейзажа, причем при всей, казалось бы, конкретности всегда чувствуешь его общерусскую широту, его типичность.

В плане романа «Евгений Онегин», составлен­ном Пушкиным и разбитым им на три части, он в части второй написал: «IV песнь. Деревня Ми­хайлов. 1825». А если вспомнить любопытное от­кровение Пушкина Вяземскому в письме от 27 мая 1826 года: «в IV песне Онегина я изобра­зил свою жизнь», — то можно говорить об инте-

ресных деталях деревенского бытия самого опального поэта, изображенных в IV главе рома­на. Вот его «вседневные занятия»:

Онегин жил анахоретом;

В седьмом часу вставал он летом И отправлялся налегке К бегущей под горой реке;

Певцу Гюльнары подражая,

Сей Геллеспонт переплывал,

Потом свой кофе выпивал,

Плохой журнал перебирая,

И одевался…

Прогулки, чтенье, сон глубокий,

Лесная тень, журчанье струн,

Порой белянки черноокой Младой и свежий поцелуй,

Узде послушный конь ретивый,

Обед довольно прихотливый,

Бутылка светлого вина,

Уединенье, тишина:

Вот жизнь Онегина святая…

Когда же приходит зима, то

Прямым Онегин Чильд Гарольдом Вдался в задумчивую лень:

Со сна садится в ванну со льдом…

Брат поэта Лев Сергеевич, который сам был свидетелем первых недель его ссыльной жизни, а потом получал подробнейшие сведения о ней от самого Пушкина (в письмах), от навещавших его друзей, от тригорских приятелей и даже от своих дворовых, ездивших в Петербург за припасами, рассказывает о деревенской жизни Пушкина: «С соседями Пушкин не знакомился… В досуж — ное время он в течение дня много ходил и ездил верхом, а вечером любил слушать русские сказ­ки. Вообще образ его жизни довольно походил на деревенскую жизнь Онегина. Зимою он, про­снувшись, также садился в ванну со льдом, летом отправлялся к бегущей под горой реке, также играл в два шара на бильярде, также обедал поздно и довольно прихотливо. Вообще он любил придавать своим героям собственные вкусы и

привычки». А в рукописи IV главы романа есть описание, не включенное Пушкиным в поздние редакции, деревенского костюма Онегина:

Носил он русскую рубашку,

Платок шелковый кушаком,

Армяк татарский нараспашку И шляпу с кровлею, как дом Подвижный. Сим убором чудным, Безнравственным и безрассудным.

Была весьма огорчена Псковская дама Дурина И с ней Мизинчиков. Евгений,

Быть может, толки презирал,

А вероятно, их не знал,

Но все ж своих обыкновений Не изменил в угоду им.

За что был ближним нестерпим.

В таком наряде соседи частенько видели и Пушкина. М. И. Семевский передает рассказ А. Н. Вульфа, встретившего однажды поэта в та­ком наряде: «…в девятую пятницу после пасхи

Пушкин вышел на Святогорскую ярмарку в рус­ской красной рубахе, подпоясанный ремнем, с палкой и в корневой шляпе, привезенной им еще из Одессы. Весь новоржевский beau monde, съезжавшийся на эту ярмарку закупать чай, са­хар, вино, увидя Пушкина в таком костюме, весь­ма был этим скандализирован…»

Известно, что поэт в годы ссылки избегал со­седей (за исключением Тригорского), не участ­вовал в различных забавах, охоте, пирушках де­ревенских помещиков. Об этом говорят многие свидетельства, в том числе и крестьянина И. Пав­лова: «…жил он один, с господами не вязался, на охоту с ними не ходил…» Пушкин сам ощущал огромную разницу своих интересов и интересов соседей-помещиков. Он прежде всего поэт, и глав­ное для него в жизни — поэзия:

…У всякого своя охота,

Своя любимая забота:

Кто целит в уток из ружья,

Кто бредит рифмами, как я…

«Евгений Онегин ». Из ранних редакций

Ы

А какими были’ в своей массе поместные дво­ряне, Пушкин хорошо знал, так как мог часто наблюдать их уклад жизни, привычки. В V главе «Онегина», в сцене сбора гостей на бал к Лари­ным, он дает меткую реалистическую характери­стику деревенских помещиков.

С своей супругою дородной Приехал толстый Пустяков;

Гвоздин, хозяин превосходный,

Владелец нищих мужиков;

Скотинины, чета седая,

С детьми всех возрастов, считая От тридцати до двух годов;

Уездный франтик Петушков,

Мой брат двоюродный, Буянов В пуху, в картузе с козырьком (Как вам, конечно, он знаком),

И отставной советник Флянов,

Тяжелый сплетник, старый плут,

Обжора, взяточник и шут.

Глубокое проникновение Пушкина в быт, нра­вы, психологию тогдашнего общества (прежде всего на жизненном материале михайловского бытия поэта) и позволило создать роман «Евге­ний Онегин», который «…помимо неувядаемой его красоты, имеет для нас цену исторического документа, более точно и правдиво рисующего эпоху, чем до сего дня воспроизводят десятки толстых книг» (А. М. Горький).

В ссылке же поэт «в два утра» пишет сатири­ческую поэму «Граф Нулин», в основе которой лежит «происшествие, подобное тому, которое случилось, недавно в моем соседстве, в Ново­ржевском уезде» (Пушкин).

Не может не вызвать восхищения неукроти­мый оптимизм Пушкина, который, находясь под надзором властей, не зная еще о своей завтраш­ней судьбе, создает здесь одно из самых светлых, жизнерадостных произведений — «Вакхическую песню», пронизанную верой в торжество сил че­ловеческого разума, сил света, добра над силами зла и тьмы:

Да здравствуют музы, да здравствует разум!

Ты, солнце святое, гори!

Как эта лампада бледнеет Пред ясным восходом зари,

Так ложная мудрость мерцает и тлеет Пред солнцем бессмертным ума.

Да здравствует солнце, да скроется тьма!

Эту веру в светлое будущее опальный поэт черпал в поэтическом творчестве:

Но здесь меня таинственным щитом Святое провиденье осенило,

Поэзия, как ангел-утешитель,

Спасла меня, и я воскрес душой.

* Вновь я посетил». Из черновой редакции

Творческий взлет Пушкина за время михай­ловской ссылки был таким стремительным и отличался такой поэтической зрелостью, что сра­зу же бросался в глаза, особенно тем, кто мог сравнивать Пушкина до ссылки с Пушкиным в пору ссылки и сразу после нее.

Любопытное сопоставление между Пушкиным «деревенским» и «столичным» делает А. П. Керн: «С Пушкиным я опять увиделась в Петербурге, в доме его родителей, где я бывала всякий день и куда он приехал из ссылки в 1827 году, прожив в Москве несколько месяцев. Он был тогда весел, но чего-то ему недоставало. Он как будто не был так доволен собой и другими, как в Тригорском и Михайловском. Я полагаю, жизнь в Михайлов­ском много содействовала развитию его гения. Там, в тиши уединения, созрела его поэзия, со­средоточились мысли, душа окрепла и осмысля­лась».

«Нового» Пушкина с возмужавшим в ссылке талантом увидел и Вяземский, который в письме от 29 сентября 1826 года (то есть сразу же после освобождения поэта из ссылки) писал А. И. Тур­геневу и В. А. Жуковскому: «Пушкин читал мне своего «Бориса Годунова». Зрелое и возвышен­ное произведение. Трагедия ли это, или более историческая картина, об этом пока не скажу ни слова: надобно вслушаться в нее, вникнуть… но

дело в том, что историческая верность нравов, языка, поэтических красок сохранена в совершен­стве, что ум Пушкина развернулся не на шутку, что мысли его созрели, душа прояснилась, и что он в этом творении вознесся до высоты, которой еще не достигал.

Следующие песни «Онегина» также далеко ушли от первой».

Брат поэта Лев Сергеевич также отмечает решающие перемены, происшедшие в его твор­честве в михайловской ссылке: «Перемена ли образа жизни, естественный ли ход усовер­шенствования, но дело в том, что в сем уеди­нении талант его видимо окрепнул и, если мож­но так выразиться, освоеобразился. С этого времени все его сочинения получили печать зре­лости».

А сам поэт, который всегда относился к своему дарованию и своим поэтическим достоин­ствам подчеркнуто строго, пишет Н. Н. Раевско­му из Михайловского в июле 1825 года, то есть в самый «разгар» ссылки: «Чувствую, что духов­ные силы мои достигли полного развития, я могу творить».

Этот творческий подъем он сам вспоминал вскоре после освобождения из Михайловского, оглядываясь на покинутую деревню и призы­вая вдохновение в новых условиях, в новой обста­новке «не дать остыть душе поэта»:

Дай оглянусь. Простите ж, сени,

Где дни мои текли в глуши,

Исполненны страстей и лени И снов задумчивой души.

А ты, младое вдохновенье,

Волнуй мое воображенье,

Дремоту сердца оживляй,

В мой угол чаще прилетай,

Не дай остыть душе поэта.

Ожесточиться, очерстветь,

И наконец окаменеть В мертвящем упоенье света,

В сем омуте, где с вами я Купаюсь, милые друзья!

<• Евгений Онегин»

Не забывал он в «омуте» столичной жизни и своей любимой няни, ее «светлицы» — скромной крестьянской комнатки при господской баньке, которую в ее память называют теперь домиком няни.

Категория: По Пушкинскому заповеднику ПРОФИЗДАТ — 1970 &nbsp  | Комментарии закрыты
31.07.2015 | Автор:

Петровское расположено не на возвышенно­сти, как Михайловское и Тригорское, а на по­логом, противоположном от Михайловского бе­регу озера Кучане (или Петровского).

ДОРОГА ИЗ МИХАЙЛОВСКОГО
В ПЕТРОВСКОЕ

В Петровское от Михайловского ведут две дороги: одна по Михайловскому лесу, другая по заросшему красивым сосновым бором берегу озера Кучане. Обе дороги соединяются на опушке михайловского леса в одну, которая идет даль­ше к Петровскому берегом озера и опушкой мо­лодого березового леса.

Петровское было уже по-настоящему обжи­тым имением раньше Михайловского. Сюда в 1783 году после выхода в отставку с военной службы прибыл на постоянное жительство Петр Абрамович Ганнибал, которому Петровское до­сталось от отца А. П. Ганнибала по раздельному акту в 1781 году.

Выйдя в отставку, П. А. Ганнибал тогда же, видимо, и построил господский дом, простояв­ший полтора века.

Сохранившийся фундамент этого дома, сго­ревшего в 1918 году, и несколько его фотогра­фий дают представление об облике этого ган — нибаловского гнезда. Дом был в полтора этажа, деревянный, крыт и обшит тесом, по размерам намного превосходил господский дом в Михай­ловском. Второй этаж дома был обрамлен кра­сивым портиком с колоннами, нижний этаж имел две веранды. Одна из них выходила к па­радному крыльцу, выходящему в сторону подъ­ездной Березовой аллеи, заканчивающейся у господского дома большим, посаженным по кру­гу цветником; другая веранда выходила в сто­рону парка.

Краем его от самого дома на берег озера протянулась красивейшая аллея даже в сравне­нии с аллеями Михайловского и Тригорского парков — Главная аллея карликовых лип. Она состоит из невысоких, причудливо переплетаю­щихся наверху густыми ветвями лип, которые стали «карликовыми» из-за постоянного их под­резания.

На выходе аллеи к озеру в пушкинское время стояла беседка-грот: двухэтажная, деревянная, на каменном фундаменте, с аркой посредине. Одна из двух веранд беседки-грота была обра­щена в сторону озера, другая — в сторону пар­ка. Сейчас от беседки сохранился только фунда­мент.

Приблизительно с середины Главной аллеи карликовых лип, перпендикулярно ей, через весь парк идет вторая аллея карликовых лип. Это длинный узкий коридор в сплошной зелени кар­ликовых лип, которые здесь так густы, что даже в яркий солнечный день в аллее царит полумрак. Но стоит только выйти за стену деревьев, как сразу попадешь на залитую солнцем широкую поляну, на которой при Ганнибалах был сад и ягодники.

iso

По другую сторону этой поляны, параллель­но аллее карликовых лип, от самого почти фун­дамента дома к озеру идет Большая липовая аллея, состоящая из прекрасно сохранившихся гигантских лип.

В противоположном от дома конце этой аллеи стоит большой серый камень-валун, у которого, по преданию, любил сиживать, предаваясь своим думам, владелец имения П. А. Ганнибал, двою­родный дед А. С. Пушкина, сын знаменитого «Арапа Петра Великого».

Пушкин всегда живо интересовался жизнью и деяниями своих предков, «коих имя встре­чается почти на каждой странице истории на­шей». Особенную гордость его вызывал А. П. Ганнибал, его прадед, сподвижник Петра I, государственная и политическая деятельность которого всегда привлекала Пушкина.

Давая отпор продажному журналисту Бул­гарину (Фиглярину), насмехавшемуся над его прадедом, купленным будто бы «за бутылку ро­ма», поэт в постскриптуме «Моей родословной» писал:

Решил Фиглярин, сидя дома,

Что черный дед мой Ганнибал Был куплен за бутылку рома И в руки шкиперу попал.

Сей шкипер был тот шкипер славный,

Кем наша двигнулась земля,

Кто придал мощно бег державный Рулю родного корабля.

Сей шкипер деду был доступен.

И сходно купленный арап Возрос, усерден, неподкупен,

Царю наперсник, а не раб.

Считая своего прадеда одним из выдающих­ся лиц из окружения Петра I, Пушкин и избрал его в качестве действующего лица в исторической (неоконченной) повести «Арап Петра Великого», начатой в Михайловском в 1827 году. До этого он не раз, бывая в Михайловском, встречался со своим двоюродным дедом П. А. Ганнибалом, на-

image043

вещая его в Петровском. Впервые он попал туда в 1817 году. На уцелевшем клочке уничтоженных Пушкиным «Записок» дошли до нас строки, отно­сящиеся к этому посещению им Петра Абрамо­вича: «…попросил водки. Подали водку. Налив рюмку себе, велел он и мне поднести; я не помор­щился — и тем, казалось, чрезвычайно одолжил старого арапа. Через четверть часа он опять по­просил водки и повторил это раз 5 или 6 до обеда. Принесли… кушанья поставили…».

Эта черта быта Петровского, бросившаяся в глаза юному Пушкину, была типичным явле­нием в усадьбе.

Первый биограф поэта Анненков пишет об образе жизни старого Ганнибала: «Водка, кото­рою старый арап потчевал тогда нашего поэта, была собственного изделия хозяина: оттуда и

удовольствие его при виде, как молодой род­ственник умел оценить ее…

Генерал от артиллерии, по свидетельству слуги его Михаила Ивановича Калашникова…[3], занимался на покое перегоном водок и настоек, и занимался без устали, со страстью. Молодой крепостной человек был его помощником в этом деле, но, кроме того, имел еще и другую должность: обученный… искусству разыгрывать русские песенные и плясовые на гуслях, он по­гружал вечером старого арапа в слезы или при­водил в азарт своей музыкой, а днем помогал ему возводить настойки в известный градус крепости, причем раз они сожгли всю дистилля­цию, вздумав делать в ней нововведения по проекту самого Петра Абрамовича. Слуга по­платился за чужой неудачный опыт собственной спиной, да и вообще, — прибавлял почтенный Михаил Иванович, — когда бывали сердиты Ган­нибалы, то людей у них выносили на простынях.

Смысл этого крепостного термина достаточно понятен и без комментариев».

Этот типичный крепостной быт Пушкин и видел здесь, посещая Петровское в свои первые приезды сюда в 1817 и в 1819 годах, и, конеч­но, его имел в виду, когда описывал деревен­скую жизнь дяди Евгения Онегина:

Он в том покое поселился,

Где деревенский старожил Лет сорок с ключницей бранился,

В окно смотрел и мух давил.

Всё было просто: пол дубовый,

Два шкафа, стол, диван пуховый,

Нигде ни пятнышка чернил.

Онегин шкафы отворил;

В одном нашел тетрадь расхода,

В другом наливок целый строй,

Кувшины с яблочной водой И календарь осьмого года:

Старик, имея много дел,

В иные книги не глядел.

image044

В пору михайловской ссылки Пушкина П. А. Ганнибал был единственным оставшимся в живых из старых Ганнибалов, поселившихся на псковской земле. В ссылке поэт особенно ин­тересуется судьбой своих родственников. Он охот­но слушает «про стародавних бар» повествова­ния Арины Родионовны, помнившей А. П. Ган­нибала, и, видимо, по их мотивам делает в Ми­хайловском черновой набросок «Как жениться задумал царский арап».

Очерчивая общо портрет «черного арапа», он, может быть, следовал не только рассказам няни, но и держал перед глазами облик жившего рядом его сына, который более всех его сыновей унас­ледовал африканские черты и который был, по рассказам дочери няни Пушкина, «совсем арап, совсем черный».

В годы ссылки поэт навещает П. А. Ганни­бала уже не только как родственник, но и как пи­сатель, готовящий материалы для своих будущих произведений на исторические темы. Смотря на предков своих уже глазами писателя, он в одном письме брату полушутливо пишет: «Посоветуй Рылееву в новой его поэме поместить в свите Петра I нашего дедушку. Его арапская рожа про­изведет странное действие на всю картину Пол­тавской битвы».

А в письме к П. А. Осиповой 11 августа 1825 года он пишет: «Я рассчитываю еще пови­дать моего двоюродного дедушку, — старого арапа, который, как я полагаю, не сегодня-завтра умрет, между тем мне необходимо раздобыть от него записки, касающиеся моего прадеда».

Эти (неоконченные) записки «о собственном рождении, происходящем в чинах и приключе­ниях», старый арап передал в Петровском Пуш­кину, и они сохранились в его бумагах.

Эти записки Пушкин использовал при со­ставлении «Автобиографии» и в романе «Арап Петра Великого».

Петровское и Михайловское, в которых жили сыновья «Арапа Петра Великого», представля-

ц Большая липовая аллея

ются для Пушкина единым целым, общим ку­ском родной ему земли, когда он, приглашая сюда Языкова, пишет:

В деревне, где Петра питомец,

Царей, цариц любимый раб И их забытый однодомец,

Скрывался прадед мой арап.

Где, позабыв Елисаветы И двор и пышные обеты,

Под сенью липовых аллей Он думал в охлажденны леты О дальней Африке своей,

Я жду тебя.

«К Языкову»

Обстановка и быт ганнибаловского Петров­ского и его окрестностей нашли отражение в творчестве Пушкина. Многие черты характера Троекурова в «Дубровском» напоминают от­дельные черты характера П. А. Ганнибала, а усадебный и крепостной быт Покровского, име­ния Троекурова, во многом сходен с тем, что видел поэт в Петровском. Совпадает с описанным в «Дубровском» и пейзаж, который виден со сто­роны Петровского парка, от берега озера Кучане.

В четырех километрах от Петровского, на возвышенности, среди лесов, у берега широкого озера Белагуль, было имение брата П. А. Ган­нибала Исаака — Воскресенское. От имения, сгоревшего в 1918 году, и от парка сейчас сохра­нились только следы планировки.

В 1825 году, как Пушкин и «предсказывал в письме к П. А. Осиповой, восьмидесятитрех­летний П. А. Ганнибал умер, и Петровским стал владеть его сын Вениамин (у Петра Абрамовича было еще и две дочери). В. П. Ганнибал, боль­шой поклонник поэзии Пушкина, пережил поэта только на два года, в течение которых он успел не раз, минуя опустевшее Михайловское, съез­дить поклониться праху своего гениального род­ственника в Святогорский монастырь.

Категория: По Пушкинскому заповеднику ПРОФИЗДАТ — 1970 &nbsp  | Комментарии закрыты
31.07.2015 | Автор:

Он стоит в нескольких шагах от господского дома, под сенью двухсотлетнего клена, почти до крыши скрытый кустами сирени, желтой акации и жасмина.

В описи имущества села Михайловского этот флигель значится как флигель первый: «Деревян­ного строения крыт и обшит тесом, в нем комнат 1. окон с рамами и стеклами 3. Дверей простых на крюках и петлях железных с таковыми же ско­бами 3. Печь русская с железною заслонкою и чугунною вьюшкою. Под одной Связью баня с Голанскою печью и в ней посредственной величи­ны котел».

Домик няни стал предметом особых забот после организации Пушкинского Заповедника. Предполагалось, чтобы навечно сохранить его, обработать домик специальным антисептическим составом, ветхую древесину сделать огнеупор­ной, окаменелой. Уже начавшимся работам по реставрации домика помешала война.

После освобождения Заповедника от окку­пантов сразу же начались реставрационные ра­боты, и уже весной 1947 года домик был восста­новлен со скрупулезной точностью — по черте­жам и планам, снятым с домика архитектором Ю. Маляревским в мае 1941 года, по фотогра­фиям, по свидетельствам современников Пушки­на и другим материалам.

Домик няни представляет собой деревянную, крытую тесом избу размером в основании 7×9 метров. Наружные стены окрашены в чуть — чуть желтоватый оттенок, углы домика обрам­лены деревянными рустами темно-красного цве­та, v основания углов — накладные ромбики того

же цвета. Домик разделен на две половины сквоз­ным коридором, войти в который можно с двух крылечек: одно из них выходит в сторону Дома — музея А. С. Пушкина (главный вход), а другое — в сторону луга и озера Маленец.

Из коридора двери направо ведут в комнату — баньку, где экспозиция рассказывает о няне Пуш­кина, о его дружбе с нею, о стихах, которые он ей посвятил. Здесь представлены метрические свидетельства (копии) о рождении, замужестве и смерти Арины Родионовны, автографы писем няни к поэту и стихов его, ей посвященных, ба­рельеф няни работы Л. Серякова (40-е годы про­шлого века, в копии). Одну стену целиком зани­мает картина Ю. Непринцева «Пушкин и няня». В небольшой витринке вещи, найденные при рас­копке фундамента домика в 1947 году: старинные ножницы, складень-образок, несколько монет, медальон, серебряная серьга, пистолетная пуля, верхняя часть бубенца. Можно думать, что неко­торые из этих вещей принадлежали няне Пуш­кина.

Двери напротив ведут в светелку Арины Родионовны. Это комнатка в три окна, в правом углу ее стоит русская печь с железной заслонкой и чугунной вьюшкой. К ней примыкает лежанка с деревянной приступкой и с холщовым, местной крестьянской работы пологом. Рядом с печью большой деревянный сундук, по другую сторону маленький столик, на котором стоит старинный медный самовар и несколько блюдец и чашек того времени, оловянная кружка. Тут же дорож­ный погребец карельской березы для хранения чая и сахара. В светелке стоят также столешни­цы, железный светец для лучины, подсвечники, вдоль двух стен (подокнами)—широкие дере­вянные лавки, на одной из которых старинная псковская прялка с куделью и веретеном. Около лавок стол, стулья, деревянный крестьянский ди­ванчик.

У стены, прямо напротив входа в светелку, по­темневший от времени крестьянский комодик, а

Подпись: Л 'Г«

Домик няни

 

image016

на нем раскрытый четырехугольный ящичек, сде­ланный из дуба и отделанный красным деревом. Это единственная дошедшая до нас подлинная вещь Арины Родионовны — ее шкатулка. Видимо, служила она копилкой: на верхней крышке ма­ленькое отверстие для опускания монет. Об этом говорит и надпись на пожелтевшем от времени клочке бумаги, приклеенном с внутренней стороны верхней крышки: «Для чорнаго дня. Зделан сей ящик 1826 года июля 15 дня». Внизу неразбор­чивая подпись. Эту шкатулку взял себе приятель Пушкина поэт Н. М. Языков, в семье которого’ она бережно хранилась как самая дорогая релик­вия. Несколько лет назад шкатулка была пода­рена Пушкинскому Заповеднику потомком Язы­кова — А. Д. Языковой.

Обстановка светелки помогает ближе позна­комиться с жизнью верного друга поэта в пору

image017

Шкатулка Арины Родионовны

михайловской ссылки, замечательной русской женщины — няни его Арины Родионовны.

Родилась она 10 апреля 1758 года в селе Суй — да Копорского уезда (под Петербургом), в име­нии графа Ф. А. Апраксина, в семье его крепост­ных крестьян Родиона Яковлева и Лукерьи Ки­рилловой. После приобретения Суйды А. П. Ган­нибалом (в 1759 году) они становятся его кре­постными. !

5 февраля 1781 года Арина Родионовна вы­шла замуж за крепостного крестьянина Федора Матвеева, жителя соседней с Суйдой деревни Кобрино. У них было трое детей: сын Егор и до­чери Мария и Надежда.

После смерти А. П. Ганнибала деревня Коб­рино с крестьянами досталась его сыну Осипу (деду поэта), а затем перешла к его жене и до­чери Надежде Осиповне. В 1796 году Надежда Осиповна вышла замуж за С. Л. Пушкина, а че­рез год у них родился первенец — дочь Ольга. Вот тогда-то Пушкины и взяли в няньки Арину Родионовну.

Эта женщина обладала незаурядным при­родным умом, чистым, образным народным раз­говорным языком, прилежностью в работе и широтой души и сразу же пришлась по сердцу Пушкиным, которые уже в 1799 году предложили ей вольную. Но няня отказалась, связав все по­следующие годы своей жизни, вплоть до смерти, с семьей Пушкиных, вынянчив у них всех детей, в том числе и любимого своего питомца Алек­сандра Сергеевича.

Няня была талантливой сказительницей, и ее волшебные сказки поразили воображение Пуш­кина еще в детском возрасте.

Но детских лет люблю воспоминанье.

Ах! умолчу ль о мамушке моей,

О прелести таинственных ночей,

Когда в чепце, в старинном одеянье,

Она, духов молитвой уклони,

С усердием перекрестит меня И шепотом рассказывать мне станет О мертвецах, о подвигах Бовы…

От ужаса не шелохнусь, бывало,

Едва дыша, прижмусь под одеяло,

Не чувствуя ни ног, ни головы.

*Сон»

Пушкин называл Арину Родионовну «ориги­налом няни Татьяны». Татьяна чуждалась «дет­ских проказ», потому что нянины

…страшные рассказы Зимою в темноте ночей Пленяли больше сердце ей.

«• Евгений Онегин»

Ее сестра, Ольга Ларина также внимала «под­вигам Бовы», как когда-то юный Пушкин:

Фадеевна рукою хилой Ее качала колыбель,

Она же ей стлала постель,

Она ж за Ольгою ходила,

Бову рассказывала ей…

Из ранних редакций «Евгения Онегина»

Няня Лариных живо напоминает отличитель­ную черту Арины Родионовны тем, что и она

бывало,

Хранила в памяти не мало Старинных былей, небылиц Про злых духов и про девиц…

<гЕвгений Онегин>

Первый биограф Пушкина П. В. Анненков, заставший в живых еще многих лиц из окру­жения Пушкина, помнивших няню его, говорит: «Родионовна принадлежала к типическим и благороднейшим лицам русского мира. Соеди­нение добродушия и ворчливости, нежного рас­положения к молодости с притворною строго­стью оставило в сердце Пушкина неизгладимое воспоминание. Он любил ее родственною, неиз­менною любовью и, в годы возмужалости и славы, беседовал с нею по целым часам. Это объясняется еще и другим важным достоинством Арины Родионовны: весь сказочный русский мир был ей известен как нельзя короче, и передавала она его чрезвычайно оригинально. Поговорки, пословицы, присказки не сходили у нее с языка. Большую часть народных былин и песен, которых Пушкин так много знал, слышал он от Арины Родионовны. Можно сказать с уверенностью, что он обязан своей няне первым знакомством с источниками народной поэзии и впечатлениями ее… В числе писем к Пушкину, почти от всех зна­менитостей русского общества, находятся и за­писки от старой няни, которые он берег наравне с первыми».

Сестра поэта Ольга Сергеевна свидетельст­вует, что няня была «настоящею представитель­ницею русских нянь, мастерски говорила сказки, знала народные поверия и сыпала пословицами, поговорками. Александр Сергеевич, любивший ее с детства, оценил ее вполне в то время, как жил в ссылке, в Михайловском».

Дружба поэта с няней стала еще более тес­ной, почти родственной, потому что здесь он,

«сирота бездомный», встретил со стороны Арины Родионовны материнскую заботу, душевную под­держку и дружеское участие в своей судьбе.

Бывало,

Ее простые речи и советы,

И полные любови укоризны Усталое мне сердце ободряли Отрадой тихой… —

вспоминал потом поэт в стихотворении «Вновь я посетил» (черновая редакция).

По письмам Пушкина, особенно в начале ссылки, видно, что Арина Родионовна действи­тельно была одним из самых близких к нему лиц, крайне немногочисленных во время ссылки.

В декабре 1824 года он пишет о няне в пись­ме к Шварцу: «Уединение мое совершенно — праздность торжественна. Соседей около меня мало, я знаком только с одним семейством, и то вижу его довольно редко — целый день верхом,— вечером слушаю сказки моей няни, оригинала няни Татьяны; вы, кажется, раз ее видели, она единственная моя подруга — и с нею только мне не скучно».

Няня, чуткий и добрый человек, умела раз­веивать томительную скуку ссыльного бытия поэта своими дивными сказками, которые брали в плен Пушкина полностью: «Я один-одинеше-

нек, — пишет поэт Вяземскому в январе 1825 го­да, — живу недорослем, валяюсь на лежанке и слушаю старые сказки да песни». Поэт часто при­бегал в светелку няни.

Наша ветхая лачужка И печальна и темна.

Что же ты, моя старушка,

Приумолкла у окна?

…Спой мне песню, как синица Тихо за морем жила;

Спой мне песню, как девица За водой поутру шла.

<гЗимний вечер»

«Он все с ней, коли дома, — вспоминает кучер Пушкина П. Парфенов. — Чуть встанет утром,

уже и бежит ее глядеть: «Здорова ли ма­

ма?»— он все ее мама называл… И уж чуть старуха занеможет там, что ли, он уже все за ней…» И стоило Пушкину однажды узнать, что причиной, от которой няня вдруг «начала ху­деть», являются домогательства и притеснения экономки Розы Григорьевны Горской, как он. никогда не вмешивавшийся в хозяйство, пред­принял решительные меры: «У меня произошла перемена в министерстве: Розу Григорьевну я принужден был выгнать за непристойное пове­дение и слова, которых не должен был я вынести. А то бы она уморила няню, которая начала от нее худеть», — писал он брату.

В июне 1825 года он пишет Н. Н. Раевскому: «У меня буквально нет другого общества, кроме старушки-няни и моей трагедии; последняя под­вигается, и я доволен этим».

Часто поэт, довольный творческими удача­ми, читал няне только что созданные сцены трагедии, стихи:

Но я плоды моих мечтаний И гармонических затей Читаю только старой няне,

Подруге юности моей…

*Евгений Онегин»

По свидетельству М. И. Осиповой, «это была старушка чрезвычайно почтенная — лицом пол­ная, вся седая, страстно любившая своего питом­ца». В памяти знавшего няню Пушкина Н. М. Языкова она осталась

…Как детство, шаловлива,

Как наша молодость, вольна.

Как полнолетие, умна И, как вино, красноречива…

*На смерть няни А. С. Пушкина»

Несмотря на то что няня была крепостной крестьянкой, поэт относился к ней как к равной себе, без тени какой бы то ни было снисходи­тельности и покровительства. Когда в доме праздновали приезд Пущина, то няню, как

Подпись: Аллея у домика няни
равную, друзья пригласили к столу и «попотчева­ли искрометным».

Друзья поэта называли в письмах к Пушки­ну ее имя, как самого близкого к нему человека, равноправного члена его семьи. Вскоре после отъезда из Михайловского Пущин в письме поэту от 18 февраля 1825 года пишет в конце: «Прощай, будь здоров. Кланяйся няне. Твой Иван Пущин».

Когда Дельвигу стало известно об освобож­дении поэта из ссылки, то он, поздравляя его, беспокоился о няне: «Душа моя, меня пугает по­ложение твоей няни. Как она перенесла совсем неожиданную разлуку с тобою?» А чуть позже Дельвиг в другом письме, стремясь сделать Пуш­кину приятное, пишет о ней: «Нынче буду обе­дать у ваших, провожать Льва. Увижу твою ня­нюшку и Анну Петровну Керн…» Любопытно, что Дельвиг упоминает здесь Арину Родионовну ря­
дом с А. П. Керн, оставившей в душе ссыльной поэта яркое и сильное чувство любви.

Щедрой и приветливой хозяйкой была Арин; Родионовна с близкими друзьями поэта, иногд; навещавшими его в Михайловском. О таких неза бываемых минутах радушия, дружбы и празд ничности, царивших в доме, проникновенно пише’ Н. М. Языков в стихотворении «К няне А. С. Пуш кина».

И потом через три года, когда няни уже н< было в живых, Языков в стихотворении «Нг смерть няни А. С. Пушкина» вновь вспоминал е« «святое хлебосольство», ее желанное обществе в тесном кругу друзей:

…Стол украшен

Богатством вин и сельских брашен,

И ты, пришедшая к столу,

Мы пировали. Не дичилась Ты нашей доли — и порой К своей весне переносилась.

В такие минуты шумных бесед, когда няня «к своей весне переносилась» — вспоминала мо­лодость свою, — Пушкин, видимо, и услышал то, что мы знаем о ее замужестве из метрической за­писи. Она вышла замуж за «крестьянского сына, отрока Федора Матвеева». Отрок — это юноша от 11 до 17 лет, няне же в пору выхода замуж было 23 года.

Видимо, эта деталь жизни «оригинала няни Татьяны» и нашла отражение в «Евгении Оне­гине»:

— И, полно, Таня! В эти лета

Мы не слыхали про любовь;

… «Да как же ты венчалась, няня?»

— Так, видно, бог велел. Мой Ваня

Моложе был меня, мой свет,

А было мне тринадцать лет.

Общение с няней, с местными псковскими крестьянами дало Пушкину много для его твор­ческого развития. Слушая «простые речи» Ари­ны Родионовны, Пушкин записал (сохранились в его бумагах) семь сказок, четыре из них он

преобразованном виде использовал в своей оэзии: в прологе к «Руслану и Людмиле» («У [укоморья»), в сказках о попе и Балде, о царе іалтане, о мертвой царевне. «Изучение старин — ых песен и сказок и т. п. необходимо для совер — ієнного знания свойств русского языка. Критики аши напрасно ими презирают», — писал поэт.

Неизменно теплыми и сердечными были вза — моотношения Пушкина с няней и после ссылки.

Когда стало известно, что поэт должен уехать з Михайловского, то «Арина Родионовна расту­жилась, навзрыд плачет. Александр Сергеевич ее тешать: — Не плачь, мама, — говорит: сыты бу — ,ем, царь хоть куды ни пошлет, а все хлеба даст» П. Парфенов, «Пушкин в воспоминаниях совре — ієнников»). А когда вскоре после освобождения із ссылки Пушкин снова на короткое время вер — іулся в деревню, радости и счастью няни не было іредела, и она по-своему праздновала эту встре — іу: «Няня моя уморительна, — с ласковой шут- швостью писал поэт Вяземскому 9 ноября 1826 года. — Вообрази, что 70-ти лет она выучила заизусть новую молитву о умилении сердца вла — щки и укрощении духа его свирепости, молитвы, зероятно, сочиненной при царе Иване. Теперь у ней попы дерут молебен и мешают мне зани­маться делом».

А вскоре Пушкин вновь уехал, поручив няне хранить в своем доме самое дорогое — книги, о которых она писала ему из Михайловского в письме от 30 января 1827 года (письмо писано под диктовку — няня была неграмотна): «Мило­стивый Государь Александра Сергеевич имею честь поздравить вас с прошедшим, новым годом из новым сщастием; и желаю я тебе любезному моему благодетелю здравия и благополучия… А мы батюшка от вас ожидали письма когда вы прикажите, привозить книги но не могли дождат — ца: то и возномерились по вашему старому при­казу отправить: то я и посылаю, больших и ма­лых, книг сщетом 124 книги архипу даю денег 90 рублей: при сем любезный друг я цалую ваши

ручки с позволении вашего сто раз и желаю вг то чего и вы желаете и прибуду к вам с искре ным почтением Арина Родивоновна».

Пушкин в ответ прислал няне письмо, в к тором, видимо, благодарил ее за расторопное и умелую распорядительность с книгами, обещ: летом приехать и справлялся о ее здоровье, а награду прислал и деньги. В ответ на это няі 6 марта 1827 года писала ему (под диктові в Тригорском): «Любезный мой друг Алексан/ Сергеевич, я получила, ваше письмо и деньг которые вы мне прислали. За все ваши милост я вам всем сердцем благодарна: вы у меня бе престанно в сердце и на уме и только когл засну, забуду вас и ваши милости ко мне… Ваи обещание к нам побывать летом меня очень р; дует. Приезжай, мой Ангел, к нам в Михайло] ское — всех лошадей на дорогу выставлю. Наш Петербур. летом не будут: они все едут непремеї но в Ревель — я вас буду ожидать и молить Бог; чтобы он дал нам свидется… Прощайте, мой бг тюшка Александр Сергеевич. За ваше здоровь я прасвиру вынула и молебен отслужила: пожі ви, дружечик, хорошенько, — самому слюбитсі Я слава Богу здарова, цалую ваши ручки остаюсь вас многолюбящая няня ваша Арина Рс дивоновна».

Поэтически проникновенным ответом ей зв> чит стихотворение поэта «Няне»:

Подруга дней моих суровых,

Голубка дряхлая моя,

Одна в глуши лесов сосновых Давно, давно ты ждешь меня.

Черты облика и характера няни нашли отра жение в той или иной мере в ряде пушкински: произведений: в «Дубровском», «Евгении Онеги не», «Борисе Годунове», «Русалке», воспел он еі и в лирических стихотворениях.

С конца июля по 14 сентября 1827 года Пуш кин был снова с няней в Михайловском. Это былг их последняя встреча. Прожила после этого нян*

едолго. 31 июля 1828 года она умерла в семье )льги Сергеевны Павлищевой, сестры поэта. > метрической книге Петербургской Владимир­кой церкви за 1828 год есть запись: «…числа ІІ июля померла 5-го класса чиновника Сергея Тушкина крепостная женщина Ирина Родионов — іа, лет 76, за старостою». (Возраст здесь указан іеправильно.)

Похоронена была няня на Смоленском клад — 5ище в Петербурге, могила же ее вскоре затеря — іась среди других безымянных могил крепостных ІЮДЄЙ.

Пушкин, приехав в Михайловское в 1835 году, /же незадолго до своей смерти, писал отсюда :воей жене: «В Михайловском нашел я все по — :тарому, кроме того, что нет уже в нем няни моей». А в стихотворении «Вновь я посетил», того же времени, он вспоминал:

Вот опальный домик,

Где жил я с бедной нянею моей.

Уже старушки нет — уж за стеною Не слышу я шагов ее тяжелых,

Ни кропотливого ее дозора.

(И вечером при завыванье бури Ее рассказов, мною затверженных От малых лет, но все приятных сердцу,

Как шум привычный и однообразный Любимого ручья).

В скобках черновая редакция стихотворения

Любовь Пушкина к няне олицетворяет его любовь и глубочайшее уважение к русскому на­роду, к русскому крестьянству. «Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи? — писал поэт с гордостью за русский народ. — О его смелости и смышленности и говорить нечего. Переимчи­вость его известна. Проворство и ловкость удиви­тельны… никогда не заметите вы в нем ни грубого удивления, ни невежественного презрения к чу­жому. Наш крестьянин опрятен по привычке и правилу».

Такими видел поэт русских крестьян и в Ми­хайловском, такими представляются они и теперь,

когда знакомишься с экспозицией стоящих рядо; с Домом-музеем А. С. Пушкина двух флигелей — людской и домом управляющего имением.

Категория: По Пушкинскому заповеднику ПРОФИЗДАТ — 1970 &nbsp  | Комментарии закрыты
31.07.2015 | Автор:

Святогорский монастырь вошел в состав па­мятников Пушкинского Заповедника не случай­но: у его стен находится священная для каждого советского человека могила Пушкина. Древние стены монастыря не раз видели и живого поэта, то оживленно беседующего здесь с простолюди­нами, то записывающего народный говор и песни. «Место это торжественное. И не только потому, что вы чувствуете здесь близость дорогого сот­ням миллионов ушедших, живущих и имеющих родиться людей — праха. Оно как нельзя лучше несет на себе маленький белый памятник вели­чайшего из русских поэтов» (А. В. Луначарский).

Категория: По Пушкинскому заповеднику ПРОФИЗДАТ — 1970 &nbsp  | Комментарии закрыты
31.07.2015 | Автор:

Людская, проданная на своз из-за ветхості сыном поэта Г. А. Пушкиным, впервые была вое становлена в 1955 году. Во флигеле две комнаты показывающие быт крестьянской дворни сел; Михайловского при Пушкине. В первой комнат; представлены старинные предметы крестьянско го домашнего обихода того времени.

Налево от главного входа еще двери, веду щие во вторую комнату людской. В ней точне такая же, как и в первой комнате, русская беле ная печь, но только здесь уже с деревянными по­латями, прикрытыми пологом — занавеской из домотканой льняной ткани. В этой комнате три окна. Вдоль двух стен стоят деревянные лавки, на них и около них на полу — самопрялка с куделью, старинные прялки, веретена, сукала (для сучения нити). Около стола, покрытого льняной ска­тертью, железный кованый светец для лучины. На настенной полочке — старинный расписной берестяный короб для хранения вышивок, кружев, тканей, вязаний. На простенках между окнами, в широких деревянных рамках небольшие зер­кальца.

В этой половине в пушкинское время со всей усадьбы собирались дворовые девушки для занятия рукоделием и мелким кустарным ремес­лом: ткали, пряли, вышивали, лепили из глины игрушки. Сюда частенько заглядывал ссыльный поэт послушать хор девушек, потолковать с кре­стьянами об их житье-бытье. Может быть, здесь и лежат истоки позднего пушкинского суждения о содержании русских народных песен: «Вообще несчастие жизни семейственной есть отличитель­ная черта во нравах русского народа. Шлюсь на русские песни: обыкновенное их содержание —

Подпись: Л юдская
или жалобы красавицы, выданной замуж насиль­но, или упреки молодого мужа постылой жене. Свадебные песни наши унылы, как вой похорон­ный».

Многое из того, что слышал здесь поэт, вошло в его поэтический словарь. И сейчас, когда смот­ришь на крестьянские вещи и предметы быта, представленные в людской, невольно приходят на память пушкинские слова: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет!»

Категория: По Пушкинскому заповеднику ПРОФИЗДАТ — 1970 &nbsp  | Комментарии закрыты
31.07.2015 | Автор:

Святогорский монастырь стоит в пяти кило­метрах к югу от Михайловского, на восточной окраине поселка Пушкинские Горы (при Пуш­кине— Святые Горы), называвшегося в давние времена «слободой Тоболенец».

Основанный в 1569 году псковским наместни­ком князем Юрием Токмаковым по приказу Ива­на Грозного, монастырь должен был укрепить подступы к соседнему городу Воронину — опор­ному пункту на границах русских земель. Чтобы

обосновать причину создания монастыря с рели­гиозной точки зрения, и была сочинена легенда о явлении иконы «Пресвятыя Богородицы» на Синичьей Горе, «иже ныне зовома Святая Гора». О «чудесном явлении», как сообщает псковская летопись, князь Токмаков дал знать в Москву Ивану Грозному, который и «повеле на той горе устроити церковь каменну во имя пресвятыя Бо­городицы честного и славного ее успения и повеле быти обители» (т. е. монастырю).

После разгрома Баторием Воронича Свято­горский монастырь скрыл за своими стенами уцелевших защитников города и стал благопо­лучно процветать, владея обширными угодьями и крепостными крестьянами. В конце XVII века он среди русских монастырей по старшинству числился двадцать седьмым.

Позже, по указу 1764 года, монастырские зем­ли были включены в состав дворцовых, и Свято­горский монастырь (к которому раньше были приписаны и другие монастыри), потеряв свое и административное значение, с 32 оставленными ему десятинами земли, стал быстро хиреть. В пушкинское время здесь было всего двенадцать «черных» монахов, которые постоянно вели тяж­бу с окрестными крестьянами из-за земли.

Монастырь обнесен высокой каменной стеной длиной в семьсот метров, образующей широкий монастырский двор в виде четырехугольника. Во дворе — длинное каменное здание со светел­кой наверху. Это так называемый Братский кор­пус, в котором помещались трапезная и кельи монашеской братии. Сейчас в одной половине Братского корпуса размещается музыкальная школа, другая половина служит залом, в котором Пушкинский Заповедник ежегодно устраивает выставки художников. Во дворе разбит сквер с цветником, в центре которого стоит бюст Пуш­кина работы скульптора И. Гинцбурга.

Во двор ведут двое ворот: старинные Ана — стасьевские ворота и Святые ворота, реставри­рованные в 1962 году.

Успенский собор Святогорского монастыря ^

image045

Подпись: Братский корпус в Святогорском монастыре

У Анастасьевских ворот, там, где дорога сво­рачивает влево, в сторону Михайловского, стоит памятник Пушкину (в бронзе), выполненный скульптором, народным художником СССР Е. Белашовой и архитектором Л. Холмянским. Памятник сооружен в 1959 году.

Центром монастыря была «церковь камен — на» — Успенский собор, построенный псковскими мастерами в соответствии с традициями псков­ского храмового зодчества.

Собор состоит из центральной части, стены которой, полуметровой толщины, сложены из камня-плитняка, и двух приделов: северного и южного, — пристроенных к собору в 1770—1776 годах на средства «замаливавших» свои грехи окрестных помещиков.

Свод центральной части покоится на четы­рех массивных каменных столбах, потолок и верх боковых стен усеяны отверстиями; в них вставлены для лучшей акустики так называемые «голосники»: глиняные, напоминающие удлинен­ные горшки, сосуды.

В алтарной части собора, слева, лежит ка­менная плита с надписью: «Здесь положено тело младенца Платона Пушкина, родившегося 1817 го­да, ноября 14-го дня. Скончавшегося 1819-го года, июля 16-го дня. Покойся, милый прах, до радост­ного утра». Это могила брата поэта, Платона, умершего в Михайловском и погребенного в его присутствии. Во время ремонтных работ в конце XIX века могила была скрыта под толстым слоем цемента и обнаружена при реставрации собора в 1948 году.

В соборе помещены документы, фотографии, рисунки, которые рассказывают об истории со­оружения памятника на могиле Пушкина, о ре­ставрационных работах на могиле поэта в 1899—1902 годах и в 1953 году.

Справа от главного входа маленькая дверца ведет на лестницу, поднимающуюся к деревян­ным хорам, сделанным под потолком в виде балкона. Рядом еще одна дверь, которая ведет к монашеской келье. В ней сейчас воссоздана обстановка, типичная для монастырской кельи в пушкинское время. Строго и сурово убранство этой каморки: у стены стоит деревянный топчан с сундучком-подголовником, у щелевидного, как бойница, окна стоит деревянная парта, на ней старинные рукописные книги, перо с чернильни­цей, скамья, мерцающая лампадка.

Все это невольно воскрешает в памяти сцену «Ночь. Келья в Чудовом монастыре» в пушкин­ском «Борисе Годунове» и величественно-мудрый образ летописца Пимена.

Работая в Михайловском над «Борисом Году­новым», Пушкин, по собственному признанию, широко пользовался, кроме других материалов, старинными русскими летописями, стараясь в них

|| Пушкинский Заповедник /£/

«угадать образ мыслей и язык тогдашних времен».

Близость овеянного историей Святогорского монастыря еще более усилила интерес Пушкина к русским историческим древностям, и не случай­но здесь существовало предание, сообщенное игу­меном Иоанном, что «Пушкин живо интересовал­ся монастырскими книгами и древностями, для чего ему, Пушкину, отводили в монастыре келию, которую он испещрил своими надписями по сте­нам, так что приходилось ее белить после его ухода.

Он был хорошо знаком с иеромонахом Васи­лием, который тогда ведал монастырскою библио­текою».

Наблюдения над жизнью монастырской бра­тии тоже нашли место в творчестве поэта. В эпо­ху Пушкина Святогорский монастырь был своего рода «исправительной колонией», куда за прелю­бодеяния, пьянство, богохульство, непослушание церковным властям и т. д. ссылали на «покаяние» монахов из многих монастырей. О том, какие здесь можно было встретить колоритные типы монахов, говорят хотя бы такие записи игумена Ионы в монастырском диариуше (книге записей происшествий): «1820 мая дня. Иеромонах Васи­лий отлучился самовольно в слободку Тоболенец и напившись в питейном доме допьяна за неделю праздника девятой пятницы и продолжал даже до возвращения из Пскова крестного хода со Святыми иконами и в Ярманку девятой пятницы при многолюдном собрании, находясь в пьяном виде в неприличных монашескому званию и край­не соблазнительных и постыдных поступках, и в должности своей неисправным таскаясь в сло­бодке безобразно в одном подряснике и ходя в ярмарочное время около лавок требовал от куп­цов на пьянство денег»…

Другая запись: «1824 сентября 16 дня в во­скресенье приходил сиделец Иван и жаловался на монаха Агафона, что он 15 дня в субботу был в кабаке и просил вина в долг у жены сидельце-

вой, а как она ему в долг не давала, то он вскоча в застойку бил ее, изодрав ее рубаху и руку об­кусав.

В которые дни монах Агафон самовольно от­лучался в слободку и дрался близ кабака с му­жиками, а не быв в монастыре сутки двое сказы­вался больным и привезен был в телеге на за­втра не был в заутрене в обедню пришел пьяной и настоятель приказал Кирилы вывести за что и был посажен после обедни при всей братии в цепь большую».

Все это, безусловно, было хорошо знакомо Пушкину, когда он создавал образы пьяниц- забулдыг Мисаила и Варлаама. «Отец Варлаам» так и сыплет прибаутками да поговорками, не забывая о вине: «…Отец Мисаил, да я, грешный, как утекли из монастыря, так ни о чем уж и не думаем. Литва ли, Русь ли, что гудок, что гусли: все нам равно, было бы вино… да вот и оно!»; «выпьем же чарочку за шинкарочку», «иное дело пьянство, а иное чванство», «эй, товарищ! да ты к хозяйке присуседился. Знать не нужна тебе вод­ка, а нужна молодка, дело, брат, дело! у всякого свой обычай; а у нас с отцом Мисаилом одна за — ботушка: пьем до донушка, выпьем, поворотим и в донушко поколотим». По свидетельству А. Н. Вульфа, надзиравший за ссыльным Пушки­ным игумен Иона, большой любитель выпить, часто повторял: «Наш Фома пьет до дна, выпьет, поворотит, да в донышко поколотит».

В «Борисе Годунове» Варлаам говорит о Гри­гории: «Да что он за постник? Сам же к нам на­вязался в товарищи, неведомо кто, неведомо от­куда, да еще и спесивится; может быть, кобылу нюхал…»

Пушкин, имея в виду такой «площадной» стиль речи в трагедии, писал: «Стиль трагедии смешанный. Он площадной и низкий там, где мне приходилось выводить людей простых и грубых, что касается грубых непристойностей… это писа­лось наскоро…» Так и представляешь себе, как Пушкин, вернувшись из Святогорского монасты-

ря, по горячим следам, «наскоро» писал в речи Варлаама эти грубости, в обилии слышанные только что от монастырской братии.

«Угадывать язык» действующих лиц «Бориса Годунова» помогло Пушкину и живое, тесное об­щение его с народом на монастырских ярмарках, которые устраивались трижды в год. Особенно многолюдной бывала ярмарка «в девятую пятни­цу после пасхи» — «девятник», — когда «в оный монастырь несколько тысяч простого народа со­бирается но со своим изделием, оное продают, а от других покупают что им нужное».

Гостиные ряды располагались в монастыр­ском дворе и за ним, торговля шла по многу дней, в течение которых здесь не умолкал шум многолюдной ярмарочной толпы, беспрерывно входившей и выходившей через двое ворот мона­стыря — Анастасьевские и Святые.

В такие дни Пушкин в крестьянском наряде и наведывался в монастырь, «любил ходить на (монастырское) кладбище, когда там «голосили» над могилками бабы, и прислушиваться к бабье­му «причитанию», сидя на какой-нибудь могилке.

На ярмарках в Святых Горах Пушкин любил разгуливать среди народа и останавливаться у групп, где нищие тянули «Лазаря» и где пар­ни и девушки водили хоровод, плясали, или где крестьяне перебранивались и спорили. «Пушкин простаивал с народом подолгу», — свидетельст­вовали современники.

Кучер Пушкина П. Парфенов рассказывал: «Ярмарка тут в монастыре бывает в девятую пят­ницу, ну, народу много собирается, и он туда ха­живал, как есть, бывало, как дома: рубаха крас­ная, не брит, не стрижен, чудно так, палка желез­ная в руках; придет в народ, тут гулянье, а он сядет наземь, соберет к себе нищих, слепцов, они ему песни поют, стихи сказывают!»

Вот этот народ — нищие, «плакальщицы», кре­стьяне, артельные люди — и давал Пушкину яр­кие и богатые впечатления и для «Бориса Году-

нова» и для многих других его творений, прони­занных народным духом.

Об этом рассказывает экспозиция северного придела монастыря.

Среди других материалов здесь помещены записи Пушкиным народных песен, гравюры на дереве В. Фаворского «Борис Годунов» (иллю­страции к пушкинскому произведению), редкий портрет (парусина) Бориса Годунова работы неизвестного художника конца XVII века, народ­ный лубок «Убийство царевича Дмитрия» (такие лубки продавались на монастырских ярмарках), рисунок Н. Ульянова «Пушкин среди крестьян на ярмарке» (1936 год), литографии XIX века А. Ор­ловского и А. Скино «Пляшущие крестьяне» и «Слепцы», картина Б. Щербакова «Святогорский монастырь» (1936 год) и другие.

Отдельно рассказывается об истории созда­ния монастыря как опорного пункта на подступах к Вороничу. Здесь интерес представляет старин­ный план Пскова и его пригородов, составленный Стефаном Баторием в 1581 году (с оригинала, хранящегося в архиве Ватикана), рисунок (ре­конструкция) Воронича в XVI веке.

В этом же приделе стоят макеты (из гипса) Успенского собора и Святых ворот, выполненные архитектором В. П. Смирновым.

В Южном приделе собора размещена по­стоянная выставка «Дуэль, смерть и похороны Пушкина».

Различные документы (в репродукциях), вы­сказывания современников, литографии, рисунки, картины, в том числе художников А. Пирашкова «Умирающий Пушкин» и В. Федорова «Увоз тела Пушкина из Петербурга» и «Похороны Пушки­на» (обе написаны в 1937 году), портрет Пушки­на работы художника А. Линева (1836 год, ко­пия) и другие материалы рассказывают о послед­них годах жизни поэта, о дуэли с Дантесом, о по­хоронах в Святогорском монастыре.

Почти в центре придела специальной оградой означено место, надпись на котором гласит:

«Здесь в Ночь с пятого на шестое февраля 1837 го­да стоял гроб с телом Пушкина». Поэту не было еще тридцати восьми лет, он погиб в пору небы­валого расцвета своего поэтического гения.

Категория: По Пушкинскому заповеднику ПРОФИЗДАТ — 1970 &nbsp  | Комментарии закрыты
31.07.2015 | Автор:

Рядом с людской, под сенью вековых лип стоит еще один флигелек — дом управляющего имением. Восстановлен он в 1962 году по доку­ментам и описаниям пушкинского времени.

Подпись:
В доме этом при Пушкине две комнаты зани­мал управляющий имением, в третьей помеща­лась вотчинная (усадебная) контора.

Сейчас во всех трех комнатах музей. В пер­вой комнате (слева от входа) экспозиция расска­зывает о положении псковского крепостного кре­стьянства в пушкинское время, о социальном со­ставе населения Псковщины того времени, об изучении этого края и крестьянской жизни Пушкиным. Открывает экспозицию высказыва­ние Герцена: «Я не жалею о двадцати поколе­ниях немцев, потраченных на то, чтобы сделать возможным Гёте, и радуюсь, что Псковский оброк дал возможность воспитать Пушкина». Здесь даны карты Псковской губернии и Опо- чецкого уезда (в который входило при Пушки­не село Михайловское) того времени (из атла-

са, составленного псковским губернским земле­мером И. С. Ивановым в 1835 году), несколько иллюстраций на тему «Крестьяне на барщине»; литография и акварель с видами тогдашней псковской деревни.

Рядом помещена карта Псковщины с обозна­чением на ней мест крестьянских восстаний в 1826 году; дается сообщение о том, что положе­ние псковского крепостного крестьянства в то время было самым тяжелым во всей нечернозем­ной полосе: 80 процентов крестьян было барщин­ных и только 20 процентов — оброчных (оброк был более легким видом крепостной эксплуата­ции). Тут же слова Пушкина: «Только одно страшное потрясение могло бы привести к осво­бождению крестьян».

Отдельный стенд рассказывает о путешест­виях поэта по Псковщине. Здесь можно видеть карту Псковской губернии с нанесением маршру­тов поездок Пушкина по ней, рядом — несколько видов мест того времени, посещавшихся поэтом: Острова, Опочки, Голубева, Лямонова, Белья, Пскова.

Отдельно представлены материалы, на осно­ве которых был восстановлен флигелек.

Рядом в витрине предметы, найденные при раскопках фундамента этого флигеля во время восстановления: янтарная серьга, несколько ста­ринных пуговиц от одежды, монеты того времени, старинная кавалерийская шпора, вилка, замок, расписная глиняная чернильница и другие.

В одной из витрин документы о земельных владениях Ганнибалов-Пушкиных в Псковской губернии XVIII—XIX веков.

У окна, на небольшом столике, макет господ­ского дома в Петровском — имения двоюродного деда поэта П. А. Ганнибала (работы В. Самород — ского).

Экспозиция второй комнаты (с выходом в сад) рассказывает о влиянии псковской дерев­ни на творчество Пушкина, в ней дается (в до­кументах того времени) характеристика кресть-

янского хозяйства Михайловского. Тут же авто­портрет Пушкина в крестьянской холщовой ру­бахе, несколько его рисунков (все в копиях).

Рядом портреты крестьян — современников Пушкина: Афанасия из деревни Гайки («Дед Афанасий», рисунок художника В. Максимова, 1899 год) и Ивана Павлова (художник В. Мак­симов, 1872 год). Приводится воспоминание Афа­насия о Пушкине (запись 1891 года): «Когда Пушкин приехал в Михайловское, он никакого внимания не обращал на свое сельское и домаш­нее хозяйство; где его крестьяне и дворовые, на его ли работе, или у себя в деревне. Это было как-будто и не его хозяйство».

Материалы экспозиции, представленные в этих двух комнатках флигелька, показывают бедственное положение крепостного крестьянства Псковщины того времени, рисуют такие детали крепостного и дворянско-помещичьего быта, ко­торые не ускользнули от зоркого глаза гениаль­ного поэта, найдя отражение в его произведениях. Без глубокого знания крестьянской и поме­щичьей жизни, приобретенного в Михайловском (в том числе и на примере своей родовой усадь­бы), Пушкин не писал бы так уверенно в «Рома­не в письмах»: «Небрежение, в котором мы остав­ляем иных крестьян, непростительно… Мы остав­ляем их на произвол плута-приказчика, который их притесняет, а нас обкрадывает. Мы прожи­ваем в долг свои будущие доходы — и разоряем­ся; старость нас застает в нужде и в хлопотах. Вот причина быстрого упадка нашего дворянства: дед был богат, сын нуждается, внук идет по миру. Древние фамилии приходят в ничтожество, новые подымаются и в третьем поколении исчезают опять».

А в одном из писем к Вяземскому поэт писал, что «с Ольдекопом и отцом можно умереть без денег». Пушкин здесь сам воочию видел всю бес­хозяйственность своего отца, у которого в 1826 году в Михайловском по ревизской сказке числилось всего восемьдесят восемь душ крепост-

ных (вспомним, что у Абрама Петровича Ганни­бала их здесь было около восьмисот, у Осипа Аб­рамовича—более двухсот пятидесяти).

«Барство дикое», картины бытия мелкопоме­стного дворянства и крепостного крестьянства нашли потом отражение в «Дубровском», в «По­вестях Белкина», в «Капитанской дочке» и дру­гих произведениях поэта.

В третьей комнате флигелька воссоздана об­становка конторки управляющего имением. У од­ного из окон стоит деревянная лавка с несколь­кими снопами знаменитого псковского льна, ста­ринное конторское бюро с откидывающейся (для письма) крышкой, на нем часы. Вдоль стен — три больших сундука для хранения оброчных взно­сов, на одном из них выставлены образцы домо­тканых, крестьянской работы, старинных льня­ных тканей. На полу кованый железный светец для свечи, на конторке подсвечники со свечами. Несколько стульев, сделанных по образцу тех, которые были в Михайловском при Пушкине; огромные подвесные весы, безмен, ковш — мера для зерна.

У входа висит пожелтевший листок, на кото­ром написано: «Расписание, в какие дни из

Санкт-Петербургского Императорского Почтамта приходит и в какие уходит белорусская почта с почтовых станций в Острове, Опочке, Новорже — ве и Синске.

Приходит: по понедельникам и пятницам.

Отходит: во вторник и пятницу».

Опальный поэт хорошо помнил это расписание.

В дни, когда из Михайловского отправляли почту, он почти каждый раз посылал письма своим друзьям, с нетерпением ожидая их писем, чтобы встретить в них поддержку, сочувствие, добрый совет, услышать от них о мерах, которые они должны были предпринять (по велению свое­го сердца и по просьбам Пушкина) для облегче­ния и изменения его судьбы, и часто, получив письмо, он уходил из дому в парк, чтобы остаться наедине со своими раздумьями.

Михайловский парк — неотъемлемая, важ­нейшая часть мемориального облика сегодняш­него Михайловского. Созданный при основании усадьбы дедом Пушкина О. А. Ганнибалом в по­следней четверти XVIII века по тогдашним об­разцам садово-парковой архитектуры, он хорошо сохранился до настоящего времени. Парк зани­мает около девяти гектаров.

Он разделен на две половины: восточную и западную — центральной подъездной магист­ралью — Еловой аллеей, которая начинается сразу же за декоративным кругом, расположен­ным у господского дома.

Здесь высятся огромные, тридцатиметровые ели-великаны, которым уже по двести лет, и под их густой сенью вспоминаются слова поэта о родовом парке:

И сени расширял густые Огромный, запущенный сад,

Приют задумчивых дриад.

<гЕвгений Онегин»

По обе стороны Еловой аллеи, в ее начале, густые заросли орешника, и часто на высоких, гибких орешинах можно видеть белку. В 1956 го­ду Еловая аллея была восстановлена в тех раз­мерах, которые имела при Пушкине. Вдоль нее. между отдельными вековыми деревьями, остат­ками прежней аллеи, посажены молодые елки. Еловая аллея пересекает дорогу из Михайлов­ского в Тригорское и тянется на четыреста пять­десят метров. На противоположном от усадьбы конце она замыкается невысоким холмиком, на котором при Пушкине стояла фамильная часов­ня. Может быть, она и навеяла ему поэтический образ, созданный здесь:

Всё волновало нежный ум:

Цветущий луг, луны блистанье,

В часовне ветхой бури шум…

<гРазговор книгопродавца с поэтом»

Еловая аллея ►

Подпись: 'Л

image022

Часовня исчезла из-за ветхости после смерти Пушкина, от нее остался только фундамент, ко­торый был обнаружен в 1956 году во время рас­копок. Около этого места на огромной двухсот­летней сосне, между тремя расходящимися ство­лами ее вершины, темнеет большое гнездо, в нем испокон веков гнездится семья черных воронов, очень редких в этих краях.

Направо от Еловой аллеи отходит узкая ал­лейка. Мимо «парковых затей» — «горки-парна — са» и прудика с перекинутым через него мости­ком — она ведет к «старому ганнибаловскому пруду», одному из живописнейших уголков ми­хайловского парка. Вековые деревья так тесно сгрудились по его берегам, что густая тень от них делает водную гладь пруда черной, и его поэтому по давней традиции иногда называют «черным прудом».

На берегу пруда на огромных стройных сос­нах уже много-много десятков лет гнездятся се­рые цапли — по местному «зуи» (отсюда и часто встречающееся в то время название всей усадь­бы—Зуево). В этом уголке парка всегда перво­зданная тишина, нарушаемая изредка гортанным резким вскриком цапли да шорохом падающей из лапок белки еловой шишки. Под гнездовьями «зуев» лежат крупные перья, иногда увидишь и желторотую еще нахохлившуюся цаплю, выпав­шую из гнезда. Часто встречаются холмики зем­ли, вырытые кротами, а чуть подальше — «лисьи ямы». Здесь невольно вспоминаются пушкинские строки:

Там на неведомых дорожках Следы невиданных зверен.

По левую сторону Еловой аллеи, в глубине парка, деревянная шестигранная беседка с невы­соким шпилем, восстановленная на месте такой же пушкинской беседки. От нее радиально в раз­ные стороны расходятся четыре аллейки. Одна из них, березовая (восстановлена в 1954 году),

Подпись: Пруд около Еловой аллеи
ведет к небольшому прудику, заросшему ряс­кой, от которого начинается одна из красивейших аллей парка — Липовая аллея. Она особенно хо­рошо сохранилась. Аллея живописна не только густой сенью и двумя зелеными уютными бесед­ками, венчающими ее концы, но и причудли­востью форм деревьев, не похожих одно на дру­гое.

Среди почитателей Пушкина за этой аллеей закрепилось и другое название — «аллея Керн», связанное с посещением Анной Петровной Керн села Михайловского в июне 1825 года.

Племянница хозяйки Тригорского П. А. Оси­повой, приезжавшая к ней погостить в деревню летом 1825 года, когда у них в доме часто бывал ссыльный Пушкин, А. П. Керн сама так расска-

image024

зывает в своих воспоминаниях о прогулке в Ми­хайловское:

«Тетушка предложила нам всем после ужина прогулку в Михайловское. Пушкин очень обра­довался этому, и мы поехали. Погода была чу­десная, лунная июньская ночь дышала прохла­дой и ароматом полей. Мы ехали в двух экипа­жах: тетушка с сыном в одной; сестра, Пушкин и я в другой. Ни прежде, ни после я не видела его так добродушно веселым и любезным. Он шутил без острот и сарказмов: хвалил луну, не называл ее глупою, а говорил: «Люблю луну, когда она освещает красивое лицо». Хвалил природу…

Приехавши в Михайловское, мы не вошли в дом, а пошли прямо в старый, запущенный сад,

Категория: По Пушкинскому заповеднику ПРОФИЗДАТ — 1970 &nbsp  | Комментарии закрыты
31.07.2015 | Автор:

«Он пал в полном расцвете сил, не окончив своих песен, не досказав того, что имел сказать. За исключением двора и его приближенных весь Петербург плакал; только тогда стало видно, ка­кую популярность приобрел Пушкин» (А. И. Гер­цен).

По многочисленным свидетельствам современ­ников, многие десятки тысяч людей разных сосло­вий прошли через квартиру поэта, прощаясь с ним.

Эта, невиданная доселе, демонстрация народ­ного горя испугала царя, власти боялись, что начнутся народные манифестации.

До последнего момента держались в сек­рете время и место похорон поэта. Когда же, вспомнив не раз высказанное желание поэта быть похороненным рядом с Михайловским, решили прах поэта везти в Псковскую губер­нию, то все это было обставлено предосторож­ностями.

Трагическая весть о гибели поэта распростра­нилась с молниеносной быстротой. Полицейские власти доносили правительству, что, по сведе­ниям, «многие расположены следовать за гробом до самого места погребения в Псковской губер­нии… что будто бы в самом Пскове предполага­лось выпрячь лошадей и везти гроб людьми, при­готовив к этому жителей Пскова».

И вот, опережая траурный кортеж, псковско­му губернатору Пещурову полетело распоряже­ние управляющего III (жандармским) отделе­нием Мордвинова о том, что «…тело Пушкина ве­зут в Псковскую губернию для предания земле в имении его отца… По сему случаю имею честь

Подпись: Святогорский монастырь. Могилы деда и бабки поэта — Осипа Абрамовича Ганнибала и его жены Марии Алексеевны Ганнибал (в девичестве — Пушкиной)

сообщить Вашему Превосходительству волю Го­сударя императора, чтобы Вы воспретили всякое особенное проявление, всякую встречу, одним словом, всякую церемонию, кроме того, что обык­новенно по нашему церковному обряду испол­няется при погребении тела дворянина. К сему не излишним считаю уведомить, что отпевание тела уже совершено». Подобные предписания по­лучили и местные духовные власти.

Тело Пушкина было тайно отправлено из Петербурга в сопровождении жандармского офи­цера и старого друга поэта А. И. Тургенева. «Назначен я в качестве старого друга, — записал А. И. Тургенев в своем дневнике 2 февраля — от­дать ему последний долг… Куда еду — еще не знаю».

Только за несколько часов до отъезда Турге­нев узнал, куда надо ехать. После похорон поэта он в письме своей сестре А. И. Нефедьевой писал: «2 февраля в полночь мы отправились из Коню­шенной церкви с телом Пушкина в путь; я с поч­тальоном в кибитке позади тела, жандармский капитан впереди оного. Дядька покойного желал также проводить останки своего дорогого барина к последнему его пристанищу… он стал на дрогах, как везли ящик с телом, и не покидал его до са­мой могилы».

Дядька поэта крепостной крестьянин Никита Козлов, проживший с ним вместе долгие годы, был потрясен горем. «Человек у него был, — рас­сказывал потом жандарм, сопровождавший тело Пушкина, — что за преданный был слуга! Смот­реть даже было больно, как убивался. Привязан был к покойному, очень привязан. Не отходил почти от гроба; не ест, не пьет».

Без разрешения властей, «самовольно» он поехал отдать последний долг Пушкину.

Траурный санный поезд мчался с невиданной быстротой, останавливаясь только на станциях для смены лошадей. На одной из станций процес­сию встретила жена современника Пушкина, про­фессора А. В. Никитенко. Она «увидела простую телегу, на телеге солому, под соломой гроб, обер­нутый рогожею. Три жандарма суетились на поч­товом дворе, хлопотали о том, чтобы скорее пере­прячь курьерских лошадей и скакать дальше с гробом. «Что это такое? — спросила она у одно­го из находившихся здесь крестьян». — «А бог его знает что! Вишь, какой-то Пушкин убит — и его мчат на почтовых в рогоже и соломе, прости господи, как собаку».

Вечером 5 февраля подъехали к Тригорскому. «В ту зиму морозы стояли страшные, — расска­зывает Е. И. Осипова. — Такой же мороз был и 5 февраля 1837 года. Матушка недомогала и по­сле обеда, так в часу в третьем, прилегла отдох­нуть. Вдруг видим в окно: едет к нам возок с ка­кими-то двумя людьми, а за ними длинные сани

Могила А. С. Пушкина ^

image048

с ящиком. Мы разбудили мать, вышли навстречу гостям. Видим, наш старый знакомый, Александр Иванович Тургенев. По-французски рассказал Тургенев матушке, что приехали они с телом Пушкина, но, не зная хорошенько дороги в мона­стырь… приехали сюда… Матушка оставила го­стей ночевать, а тело распорядилась везти теперь же в Святые Горы вместе с мужиками из Тригор — ского и Михайловского, которых отрядили копать могилу. Но ее копать не пришлось: земля вся про­мерзла, — ломом пробивали лед, чтобы дать место ящику с гробом, который потом и закидали снегом. Наутро, чем свет, поехали наши гости хо­ронить Пушкина… Уже весной, когда стало таять, распорядился Геннадий (настоятель монасты­ря — В. Б.) вынуть ящик и закопать его в землю уже окончательно».

Прямо со свежей могилы Тургенев отправился в Михайловское. «Мы вошли, — пишет он в днев­нике, — в домик поэта, где он прожил свою ссыл­ку и написал лучшие стихи свои. Все пусто. Двор­ник, жена его плакали».

Слез и горя на этот раз было больше, чем не­сколько месяцев назад, когда Пушкин сам, в ап­реле 1836 года, привозил сюда хоронить их гос­пожу — свою мать Н. О. Пушкину. Уже тогда Пушкин внес в монастырскую казну деньги, от­купив место для себя рядом с могилой матери. Еще в 1829 году он в стихотворении «Брожу ли я вдоль улиц шумных» писал:

И хоть бесчувственному телу Равно повсюду истлевать,

Но ближе к милому пределу Мне всё б хотелось почивать.

В июне 1834 года в письме жене своей Пуш кин писал полушутливо, полусерьезно: «Умри я сегодня, что с Вами будет? Мало утешения в том, что меня похоронят в полосатом кафтане, и еще на тесном Петербургском кладбище, а не в церк­ви на просторе, как прилично порядочному чело­веку».

Пушкинские Горы. Памятник А. С. Пушкину работы ^ народного художника СССР Е. Ф. Белашовой

image049

О «просторе» и «торжественном покое» сель­ского кладбища, на котором он не раз здесь бы­вал, поэт с большим чувством говорит и в стихо­творении «Когда за городом, задумчив, я брожу», написанном всего за несколько месяцев до гибе­ли—• 14 августа 1836 года:

Но как же любо мне Осеннею порой, в вечерней тишине,

В деревне посещать кладбище родовое,

Где дремлют мертвые в торжественном покое. Там неукрашенным могилам есть простор;

К ним ночью темною не лезет бледный вор;

Близ камней вековых, покрытых желтым мохом. Проходит селянин с молитвой и со вздохом;

На место праздных урн и мелких пирамид, Безносых гениев, растрепанных харит Стоит широко дуб над важными гробами, Колеблясь и шумя…

На таком кладбище и был погребен Пушкин морозным февральским утром. Вначале его моги­ла была отмечена только простым деревянным крестом. Друг поэта П. А. Плетнев так описывает первоначальный вид его могилы: «Долго нам суж­дено переноситься мыслью к тихому пристани­щу… Площадка шагов в двадцать пять по одному направлению и около десяти по другому. Она по­хожа на крутой обрыв. Вокруг этого места рас­тут старые липы и другие деревья, закрывая собою вид на окрестности. Перед жертвенником есть небольшая насыпь земли, возвышающаяся над уровнем с четверть аршина. Она укладена дерном. Посредине водружен черный крест, на котором из белых букв складывается имя: ПУШКИН. За могилой ухаживают друзья Пуш­кина из Тригорского и дворовые с. Михайлов­ского».

В конце 1839 годя женя поэта Наталья Ни­колаевна заказала «Санкт-Петербургского мону­ментального цеха художнику» А. Пермагорову мраморный обелиск на могилу Пушкина. Достав­лял памятник и устанавливал его на могиле поэта Михаил Калашников — дворовый Пушкиных.

Ґ72

Осенью 1840 года памятник был установлен на могиле поэта, тогда же, вероятно, был соору­жен под памятником и склеп, в котором и были помещены рядом останки Пушкина и его матери. Такой в основном могила сохранилась и до на­ших дней.

Памятник очень прост и строг: на трех гранит­ных четырехугольных плитах, суживающихся кверху, белый мраморный обелиск с нишей, в ко­торой стоит мраморная урна, покрытая покрыва­лом. Над нишей скрещенные факелы, над ними лавровый венок. На гранитном цоколе высечены слова:

Александр Сергеевич
ПУШКИН

Родился в Москве 26-го мая 1799 года.

Скончался в С.-Петербурге
29-го января 1837 года.

«Самодержавие, черной тенью окутав Пушки­на, думало, что оно победило, но победил Пушкин. Оно хотело сделать место погребения Пушкина самым глухим, самым незаметным, са­мым неизвестным. Сегодня — это священное ме­сто для всего советского народа и всего передо­вого человечества». (Из выступления Н. Тихо­нова на могиле Пушкина 12 июня 1949 года.)

По широким ступеням каменной монастыр­ской лестницы идут и идут советские люди — страстные почитатели бессмертного творчества Пушкина — к вершине холма, на котором бе­леет могильный памятник поэта. И отдав ему дань немеркнущей любви и глубочайшего ува­жения, они обращаются к нему со словами дру­гого большого русского поэта:

Тебя ж, как первую любовь,

России сердце не забудет.

Ф. И. Тютчев. <г29 января 1837 года»

[1] «Вот женщина!»

[2] Ученый-пушкинист Т. Г. Цявловская предлагает в од­ном из последних комментариев вторую и третью строки читать так:

От Тригорского на Псков,

Там, где Луговка струится…

[3] Приказчика с. Михайловского в пору михайловской ссылки Пушкина.

Категория: По Пушкинскому заповеднику ПРОФИЗДАТ — 1970 &nbsp  | Комментарии закрыты
31.07.2015 | Автор:

с длинными аллеями старых дерев, корни кото­рых, сплетаясь, вились по дорожкам, что застав­ляло меня спотыкаться, а моего спутника вздра­гивать. Тетушка, приехавши туда вслед за нами, сказала: «Милый Пушкин, покажите же, как лю­безный хозяин, ваш сад госпоже». Он быстро подал мне руку и побежал скоро, как ученик, неожиданно получивший позволение прогуляться. Подробностей разговора нашего не помню; он вспоминал нашу первую встречу у Олениных, вы­ражался о ней увлекательно, восторженно…

На другой день я должна была уехать в Ригу вместе с сестрою Анной Николаевной Вульф. Он пришел утром и на прощание принес мне экземп­ляр второй главы «Онегина» 1 в неразрезанных листках, между которых я нашла вчетверо сло­женный почтовый лист бумаги со стихами:

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты…

1 А. П. Керн называет главу неточно — это могла быть тогда только первая глава.

4 Аллея, ведущая к <гганнибаловскому пруду»

image025

Когда я собиралась спрятать в шкатулку поэти­ческий подарок, он долго на меня смотрел, потом судорожно выхватил и не хотел возвращать; насилу выпросила я их опять…»

Эта встреча с А. П. Керн оставила в сердце Пушкина глубокое, яркое чувство. 21 июня 1825 года он писал в Ригу А. Н. Вульф (под­линник на французском языке): «Каждую ночь гуляю я по саду и повторяю себе: она была здесь — камень, о который она споткнулась, ле­жит у меня на столе, подле ветки увядшего ге­лиотропа, я пишу много стихов — все это, если хотите, очень похоже на любовь…» А через четы­ре дня Пушкин пишет самой А. П. Керн: «Ваш приезд в Тригорское оставил во мне впечатление более глубокое и мучительное, чем то, которое некогда произвела на меня встреча наша у Оле­ниных. Лучшее, что я могу делать в моей печаль­ной деревенской глуши, — это стараться не ду­мать больше о вас».

Но поэт не мог не думать о ней, и последую­щие письма его к А. П. Керн были наполнены этим же сильным мучительным чувством. В по­следующие годы они оставались друзьями до са­мой смерти Пушкина.

От восточного края «аллеи Керн», между опушкой парка, переходящего здесь в лесопарк, и фруктовым садом (восстановленным в этой части усадьбы в 1963—1964 годах), аллейка ве­дет к «острову уединения». Это небольшой остро­вок, осененный соснами, березами и липами. Вокруг него — густая стена серебристых ив, сквозь которую просматривается гладь неширо­кого прудика, питающегося лесным ручейком. «Шум привычный и однообразный любимого ручья» слышится и сейчас — вода из этого пру­дика через плотину стекает в следующий пруд и из него, опять же через плотину, — в речку Сороть.

Эта система старых ганнибаловских прудов полностью восстановлена в послевоенное время.

Подпись: Липовая аллея («аллея Керн»)

По преданию Пушкин любил бывать в этом укромном уголке парка, оставаясь на живопис­ном и уютном «острове уединения» наедине со своими мыслями.

Я был рожден для жизни мирной,

Для деревенской тишины:

В глуши звучнее голос лирный,

Живее творческие сны.

<гЕвгений Онегин*

От северного фасада господского дома в сто­рону реки Сороти начинается так называемый «интимный парк». Он идет вниз по крутому холму, на котором стоит Дом-музей А. С. Пуш­кина. Почти от самого заднего крыльца дома широкая деревянная лестница, обрамленная с обеих сторон кустами жасмина и сирени, ведет

вниз к Сороти. Приблизительно на середине спу­ска лестница завершается небольшой площадкой — беседкой, от которой направо и налево ходы среди густой зелени приводят в небольшие, уют­ные «зеленые гроты». От них деревянные лестни­цы, скрытые в густой зелени, уходят дальше вниз, к самому подножию холма. Слева от левой лест­ницы на небольшом пространстве высится густая куща зелени из зарослей акации, черемухи, бере­зы. Сюда каждую весну прилетает в родное гнездо соловей и наполняет своими руладами всю усадьбу.

Еще левее этой «соловьиной рощицы», у самого западного края усадьбы, от домика няни спускается вниз узкая аллейка, скрытая высо­кими кустами акации. Аллейка внизу завер­шается площадкой, на которой стоит белая садо­вая скамья.

Категория: По Пушкинскому заповеднику ПРОФИЗДАТ — 1970 &nbsp  | Комментарии закрыты
31.07.2015 | Автор:

Внизу, где кончается «интимный парк», берет начало чуть наезженная дорога, она ведет из Михайловского в Тригорское. По этой дороге на рассвете 4 сентября 1826 года, как рассказы­вает М. И. Осипова, в Тригорское прибежала Арина Родионовна, «…вся запыхавшись; седые волосы ее беспорядочными космами спадали на лицо и плечи; бедная няня плакала навзрыд. Из расспросов ее оказалось, что вчера вечером… в Михайловское прискакал какой-то не то офи­цер, не то солдат… Он объявил Пушкину пове­ление немедленно ехать вместе с ним в Москву. Пушкин успел только взять деньги, накинуть шинель, и через полчаса его уже не было. «Что ж, взял этот офицер какие-нибудь бумаги с со­бой?» — спрашивали мы няню. — «Нет, родные, никаких бумаг не взял и ничего в доме не ворошил; после только я сама кой-что поунич — тожила…» — «Что такое?» — «Да сыр этот проклятый, что Александр Сергеевич кушать

любил, а я так терпеть его не могу, и дух-то от него, от сыра-то этого немецкого, — такой скверный».

Этому внезапному отъезду Пушкина из ссылки предшествовали значительные события, прямо коснувшиеся и судьбы поэта-изгнанника.

К началу декабря 1825 года Пушкин уже знал о смерти царя Александра I, и эта весть вселила в него надежду на возможные перемены его нынешнего положения. В письме к П. А. Ка­тенину от 4 декабря он выражал надежду, что «…может быть, нынешняя перемена сблизит меня с моими друзьями». Но за плечами Пуш­кина было столько неудавшихся попыток по­кончить с ссылкой, что он на этот раз осто­рожно вопрошает: «Но вспомнят ли обо мне? Бог весть».

О своих надеждах и в то же время серьез­ных сомнениях он пишет через четыре дня и А. П. Керн (на французском языке): «Вы едете в Петербург, и мое изгнание тяготит меня более, чем когда-либо. Быть может, перемена, только что происшедшая, приблизит меня к вам, не смею на это надеяться. Не стоит верить надежде, она — лишь хорошенькая женщина, которая обращает­ся с нами, как со старым мужем».

А вскоре произошло восстание декабристов, которое отодвигало надежды Пушкина на не­определенное время. Поэт узнал об этом в Три — горском вскоре после самого события от дворо­вого человека, только что приехавшего из сто­лицы. ’

«…Пушкин, услышав рассказ Арсения, страш­но побледнел. В этот вечер он был очень скучен, говорил кое-что о существовании тайного обще­ства, но что именно, не помню», — вспоминает М. И. Осипова. Поэт понимал, что после случив­шегося имя его не останется в полной тени.

И действительно, многие декабристы во время следствия, отвечая на вопрос, «с какого времени и откуда заимствовали они свободный образ мыс­лей, то есть от общества ли, или от внушения дру-

Подпись: Нижняя дорога в Тригорское

гих, или от чтения книг, или сочинений в руко­писях и каких именно», и кто вообще «способст­вовал укоренению в них сих мыслей» — называли имя Пушкина. Например, М. П. Бестужев-Рюмин показал на следствии, что «рукописных экземпля­ров вольнодумных сочинений Пушкина и прочих столько по полкам, что это нас самих удивляло».

Декабрист И. Д. Якушкин свидетельствовал о популярности и широком распространении не­напечатанных вольнолюбивых стихов поэта, ко­торые «были не только всем известны, но в то время не было сколько-нибудь грамотного пра­порщика в армии, который бы не знал их на­изусть».

«…Тогда везде ходили по рукам, переписы­вались и читались наизусть его «Деревня»,

«Ода на свободу», «Ура! В Россию скачет!» и др. … — рассказывает И. И. Пущин. — Не было живого человека, который не знал бы его стихов».

В такой обстановке друзья Пушкина на прось­бы похлопотать о его судьбе советовали ему «остаться покойно в деревне, не напоминать о себе», ибо, как писал ему Жуковский, «в бума­гах каждого из действовавших находятся стихи твои. Это худой способ подружиться с правитель­ством», и поэтому надо дать «пройти несчастному этому времени».

Вскоре Пушкин обратился к Николаю I с про­шением, в котором обещал не противоречить мнениям и «общепринятому порядку», просил императора для «постоянного лечения» аневриз­ма «позволения ехать для сего или в Москву, или в Петербург, или в чужие края». К письму было приложено медицинское свидетельство Псков­ской врачебной управы о болезни Пушкина и его подписка «впредь ни к каким тайным обществам, под каким бы они именем ни существовали, не принадлежать».

Однако сам Пушкин серьезно сомневался в благоприятном решении властями его просьбы. «Я уже писал царю, тотчас по окончании след­ствия,—писал поэт Вяземскому 10 июня 1826 года. — Жду ответа, но плохо надеюсь. …Я был в связи почти со всеми и в переписке со многими из заговорщиков. Все возмутительные рукописи ходили под моим именем… Если б я был потребован комиссией, то я бы, конечно, оп­равдался, но меня оставили в покое, и, кажется, это не к добру».

И действительно, материалы следствия над декабристами создавали у следственной комис­сии представление о Пушкине, как об опасном для общества вольнодумце, «рассевавшем яд свободомыслия в обольстительной поэтической форме». Какими глазами смотрели на Пушкина в тот момент царские приспешники, показывает донесение тайного агента III отделения (жан-

дармского) Н. Локателли (в июне 1826 года), в котором он писал, что в обществе «все чрез­вычайно удивлены, что знаменитый Пушкин, который всегда был известен своим образом мыс­лей, не привлечен к делу заговорщиков».

Именно поэтому правительство и не спешило решать участь Пушкина, ожидая дополнитель­ных сведений о его поведении в михайловской ссылке. Эти сведения должен был дать послан­ный специально для этого в Псковскую губернию под видом ботаника тайный агент А. К. Бошняк. Любопытно, что маршрут его поездки по сбору сведений о поведении Пушкина пролегал чаще всего по тем местам, где летом 1826 года буше­вали крестьянские волнения. Бошняку хотелось в первую очередь установить, «не понуждает ли Пушкин крестьян к неповиновению начальству». Тщательный сбор сведений Бошняком устанав­ливал, что Пушкин «ни во что не вмешивается и живет, как красная девка», что «ведет себя не­сравненно осторожнее противу прежнего», «скро­мен и осторожен, о правительстве не говорит», и агент делал вывод, что «Пушкин не действует решительно к возмущению крестьян» и «не мо­жет быть почтен, — по крайней мере, поныне, — распространителем вредных в народе слухов, а еще менее — возмутителем».

Видимо, годы ссылки научили Пушкина быть более сдержанным внешне, хотя внутренне он не менял своих вольнолюбивых убеждений. И в то время когда царские агенты собирали под­робнейшие сведения о его политических взгля­дах, он не скрывал в письмах к друзьям своих горячих симпатий к декабристам.

Он пишет, что «неизвестность о людях, с ко­торыми находился в короткой связи», его мучит (из письма к Плетневу), что его беспокоит судь­ба арестованного А. Раевского, ибо он «болен ногами, и сырость казематов будет для него смертельна. Узнай, где он, и успокой меня» (из письма к Дельвигу), что «сегодня участь их должна решиться — душа не на месте» (из пись-

ма к нему же). В письме к Жуковскому, где поэт просит похлопотать о нем, он решительно добав­ляет: «Каков бы ни был мой образ мыслей, поли­тический и религиозный, я храню его про самого себя».

Когда же Пушкин узнал о расправе над де­кабристами, он с болью пишет Вяземскому 14 августа 1826 года: «Повешенные повешены; но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна».

Между тем прошению Пушкина был дан ход: гражданский псковский губернатор Адеркас от­правил его прибалтийскому генерал-губернатору Паулуччи, а тот, в свою очередь, 30 июля 1826 го­да — графу Нессельроде.

Не имея прямых улик, но ничуть не веря в лояльность Пушкина по отношению к себе, царь решил разыграть спектакль: вызвать в Москву, где окончательно решить его судьбу. И вот в Псков Адеркасу летит секретный приказ началь­ника Главного штаба Дибича о том, чтобы «на­ходящемуся во вверенной вам Губернии чинов­нику 10 класса Александру Пушкину позволить отправиться сюда при посылаемом вместе с ним нарочным фельдъегерем. Г. Пушкин может ехать в своем экипаже свободно, не в виде арестанта, но в сопровождении только фельдъегеря; по при­бытии же в Москву имеет явиться прямо к де­журному генералу Главного Штаба Его величе­ства».

Фельдъегерь примчался в Псков вечером 3 сентября и тотчас отправился в Михайловское. А 4 сентября П. А. Осипова уже записала в своем календаре: «В ночь с 3-го на 4-е число прискакал офицер из Пскова к Пушкину, — и вместе уехали на заре».

Усталого, полубольного, покрытого дорожной грязью Пушкина доставили 8 сентября во дво­рец к Николаю I, и между ними состоялся раз­говор. Барон М. А. Корф, слышавший потом рас­сказ об этом свидании от самого царя, так пере­дает его: «Я впервые увидел Пушкина после моей

коронации, когда его привезли из заключения ко мне в Москву, совсем больного… «Что сделали бы вы, если бы 14 декабря были в Петербурге?» — спросил я его между прочим. «Стал бы в ряды мятежников», — отвечал он. На вопрос мой, пере­менился ли его образ мыслей и дает ли он мне слово думать и действовать иначе, если я пущу его на волю… очень долго колебался прямым ответом и только после длинного молчания про­тянул мне руку с обещанием сделаться другим». Царь «милостиво» объявил, что отныне он будет личным цензором поэта: этим он хотел добиться того, о чем с циничной откровенностью писал шеф жандармов Бенкендорф в донесении: «Если уда­стся направить его перо и его речи, в этом будет прямая выгода».

Но ни личное вмешательство царя в творче­ский процесс поэта, ни всевидящее и преследую­щее око жандармов в лице Бенкендорфа не изме­нили вольнолюбивых убеждений поэта — он «гимны прежние» пел, он не стал придворным стихотворцем, и после разгрома декабристов опять «звонкая и широкая песнь Пушкина звуча­ла в долинах рабства и мучений; эта песнь про­должала эпоху прошлую, наполняла мужествен­ными звуками настоящее и посылала свой голос в отдаленное будущее» (А. И. Герцен).

Пушкин понимал, что его молниеносный отъ­езд наделает переполоху в Михайловском и Три — горском, и поэтому он 4 сентября 1826 года из Пскова пишет успокоительное письмо П. А. Оси­повой (на французском языке): «Я полагаю, что мой внезапный отъезд с фельдъегерем удивил вас столько же, сколько и меня. Дело в том, что без фельдъегеря у нас, грешных, ничего не делается…

Еду я прямо в Москву… и лишь только буду свободен, поспешу возвратиться в Тригорское, к которому отныне навсегда привязано мое сердце».

И действительно, уже через два месяца сво­бодный поэт снова возвращается в Михайлов-

ское, надо было привести в порядок наспех бро­шенные рукописи, библиотеку.

«Вот я в деревне… — писал он Вяземскому из Михайловского 9 ноября 1826 года. — Деревня мне пришлась как-то по сердцу. Есть какое-Tv, поэтическое наслаждение возвратиться вольным в покинутую тюрьму.

Ты знаешь, я не корчу чувствительность, но встреча моей дворни… и моей няни — ей-богу приятнее щекотит сердце, чем слава, наслажде­ния самолюбия, рассеянности и пр.».

Пушкин радовался новой встрече с теми, кто его любил, кто в тяжелую годину изгнания ста­рался помочь ему, сколько можно было.

На обратном пути из деревни Пушкин 13 декабря в Пскове пишет посвященные сослан­ному в Сибирь Пущину стихи «Мой первый друг, мой друг бесценный!»

Вез он с собой и написанную в этот приезд в Михайловское «Записку о народном воспита­нии», по прочтении которой царь «заметить из­волил», что проповедоваемое Пушкиным в «За­писке» мнение, «будто бы просвещение и гений служат исключительным основанием совершен­ству, есть правило опасное для общего спокой­ствия, завлекшее вас самих на край пропасти…» Этим было положено начало целому ряду по­следующих замечаний «личного цензора» — царя, которые так мучили Пушкина до конца его жизни.

Вернувшись в Москву, Пушкин весной 1827 года поехал в Петербург, откуда намере­вался ехать «или в чужие края, то есть в Евро­пу, или восвояси, то есть во Псков»… В Европу Пушкин не поехал, а «убежал в деревню, почуя рифмы», откуда и уведомлял Дельвига: «Я в де­ревне и надеюсь много писать, вдохновенья еще нет, покаместь я принялся за прозу». Поэт боль­шую часть своего более чем двухмесячного пре­бывания в деревне посвятил работе над «Арапом Петра Великого» — своим первым опытом в про­зе. В это же время он написал в Михайловском

стихотворение «Поэт», начал VII главу «Евгения Онегина» и еще несколько стихотворений.

В августе 1830 года по дороге из Петербурга в Москву Пушкин вновь заезжает в Михайлов­ское на короткое время.

После ссылки жизнь поэта не стала безоблач­ной. Его постоянно преследовал выговорами и за­мечаниями Бенкендорф, много горьких минут приносила бесцеремонность цензора-царя, без одобрения которого он не имел права печатать свои произведения, «снова тучи» собрались над его головой по возникновению «дела» о стихах «А. Шенье». Поэт не без оснований даже думал одно время о готовящихся новых карах для него.

Там, в тяжкой атмосфере светского Петер­бурга, ему не было «отрады». Он все чаще и чаще мысленно ищет ее в родной деревне — в близости к простому народу, полюбившейся навсегда сельской природе. И когда в опостылевшей сто­лице поэта томил «тоскою однозвучной жизни шум», он мысленно обращал свои взоры на иные, милые ему «картины»:

Иные нужны мне картины:

Люблю песчаный косогор,

Перед избушкой две рябины,

Калитку, сломанный забор,

На небе серенькие тучи,

Перед гумном соломы кучи…

Теперь мила мне балалайка Да пьяный топот трепака Перед порогом кабака.

Мой идеал теперь — хозяйка,

Мои желания — покой…

«Евгений Онегин»

Почти в это же время, когда поэт писал эти строки, он предпринимает даже практические шаги обрести этот покой в деревне, где он соби­рался с головой уйти в творчество. Он просит П. А. Осипову узнать условия и возможность по­купки соседнего сельца Савкино.

Мечтой о деревенском покое, об иной жизни, приносящей душевное удовлетворение, прониза-

Подпись: Дорога в Тригорское
ны и строки стихотворного обращения Пушкина к своей жене:

Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит —

Летят за днями дни, и каждый час уносит Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем Предполагаем жить… И глядь — как раз — умрем.

На свете счастья нет, но есть покой и воля.

Давно завидная мечтается мне доля —

Давно, усталый раб, замыслил я побег В обитель дальную трудов и чистых нег.

«Пора, мой друг, пора!»

Стихотворение это явилось отголоском мечты Пушкина выйти в отставку летом 1834 года. Пушкин мечтает покинуть Петербург, по крайней мере на длительное время, и в 1835 году. 2 мая

Подпись: у места *Tf,ex сосен»

1835 года он пишет Н. И. Павлищеву: «Думаю

оставить Петербург и ехать в деревню, если только этим не навлеку на себя неудовольствия».

В мае 1835 года он приехал в Михайловское «скучный, утомленный: «Господи, — говорит,-—

как у вас тут хорошо! А там-то, там-то, в Пе­тербурге, какая тоска зачастую душит меня», — вспоминала М. И. Осипова.

В письме своему отцу 20 октября 1836 года он сетует на то, что не смог «побывать в Михай­ловском… Это расстроит мои дела по крайней мере еще на год. В деревне я бы много работал; здесь я ничего не делаю, а только исхожу желчью».

Еще годом раньше, в 1835 году, поэт тоже связывал свое семейное и материальное благо-

получие с переездом в Михайловское. И летом 1835 года он снова пытается добиться длитель­ного отпуска в деревню — на три-четыре года. Но и на этот раз «плюнуть на Петербург да удрать в деревню» не удалось: царь выразил неудовольствие просьбой Пушкина, равнознач­ной, по определению царя, отставке, которой поэт не хотел только из-за того, что она закры­вала ему доступ для работы в архивах.

Пушкину пришлось не настаивать на своей просьбе, а согласиться с тем, что предложил ему царь, — ехать в деревню в отпуск на четыре ме­сяца.

7 сентября поэт выехал из Петербурга в Ми­хайловское. И хотя он ехал навстречу деревен­ской осени, всегда очень плодотворной в его твор­честве, на этот раз работа шла туго. «Пишу, че­рез пень колоду валю, — пишет он в письме к П. А. Плетневу. — Для вдохновения нужно сер­дечное спокойствие, а я совсем не спокоен».

Пушкин был неспокоен, и он откровенно пи­шет об этом 21 сентября и жене своей: «Я все беспокоюсь и ничего не пишу, а время идет. Ты не можешь вообразить, как живо работает во­ображение, когда сидим одни между четырех стен, или ходим по лесам, когда никто не мешает нам думать, думать до того, что голова закружит­ся. А о чем я думаю? Вот о чем: чем нам жить будет? Отец не оставит мне имения; он его уже в половину промотал; ваше имение на волоске от погибели. Царь не позволяет мне ни записаться в помещики, ни в журналисты… У нас ни гроша верного дохода…»

В этом же письме он кратко говорит о здеш­нем своем житье-бытье: «Я много хожу, много

езжу верхом, на клячах, которые очень тому рады, ибо им за то дается овес, к которому они не привыкли. Ем я печеный картофель, как маймист, и яйца всмятку, как Людовик XVIII. Вот мой обед. Ложусь в 9 часов; встаю в 7».

Он часто наведывается в Тригорское, ездит в гости во Врев (Голубово), в имение мужа

Подпись: Озеро Маленец и «холм лесистый»

Евпраксии Николаевны Вревской (Вульф), о ко­торой он шутливо пишет жене: «Был у Вревских третьего дня… Вревская очень добрая и милая бабенка, но толста, как Мефодий, наш Псковский архиерей».

Поэт, несмотря на отсутствие вдохновения, работает здесь над «Сценами из рыцарских вре­мен», «Египетскими ночами», ведет оживленную переписку с друзьями, много читает.

В этот приезд он создает проникнутое трога­тельной любовью к родному уголку стихотворе­ние «Вновь я посетил». Сюжетно оно построено так: Пушкин идет по хорошо знакомой дороге из Михайловского в Тригорское и видит то, что ему давно уже было дорого, знакомо, близко.

Дорога в Тригорское идет от усадьбы берегом Сороти, потом по берегу озера Маленец (другая

дорога идет от Михайловского в Тригорское через парк, а потом лесом — к озеру Маленец и дальше).

На противоположном берегу озера высится покрытый могучими соснами холм — «холм ле­систый».

Вот холм лесистый, над которым часто Я сиживал недвижим — и глядел На озеро, воспоминая с грустью Иные берега, иные волны…

«…Вновь я посетил»

Берега этого красивейшего, окруженного с трех сторон сосновым бором озера часто видали Пушкина в пору ссылки:

Тоской и рифмами томим,

Бродя над озером моим,

Пугаю стадо диких уток:

Вняв пенью сладкозвучных строф,

Они слетают с берегов.

<гЕвгений Онегин»

Дорога огибает озеро и у подъема раздваи­вается: направо ведет в Савкино, налево — в Тригорское.

Категория: По Пушкинскому заповеднику ПРОФИЗДАТ — 1970 &nbsp  | Комментарии закрыты