Архив категории » Путешествие на Бигле «

28.06.2012 | Автор:

Покинув остров Вознесения, мы поплыли в Баию, на побережье Бразилии, чтобы завершить наши кругосветные хронометрические измерения. Мы прибыли туда 1 августа и провели там четыре дня, в течение которых я предпринял несколько длинных прогулок. Я был рад убедиться в том, что мое наслаждение тропическим пейзажем ничуть не уменьшилось с потерей новизны. Элементы этого пейзажа до того просты, что их стоит упомянуть в доказательство того, какими незначительными особенностями определяются изысканные красоты природы.

Местность можно охарактеризовать как гладкую равнину около 300 футов высотой, повсюду изрытую плоскими долинами. Подобное строение замечательно для страны с гранитным основанием, но оно наблюдается почти повсеместно в тех более мягких формациях, из каких обычно сложены равнины. Вся поверхность страны покрыта различными величественными деревьями, между которыми расположены участки обработанной земли, а среди этих участков возвышаются дома, монастыри и церкви. Следует напомнить, что в тропиках буйная пышность природы сохраняется даже поблизости от больших городов, ибо естественная растительность живых изгородей и склонов холмов производит впечатление большей живописности, нежели все то, что может создать искусный труд человека. Поэтому тут немного таких мест, где ярко-красная почва представляет резкий контраст со сплошным зеленым покровом. С края равнины открываются далекие виды то на океан, то на большой залив с его низменными, лесистыми берегами и белыми парусами многочисленных лодок и челноков. Кроме этих пунктов вид отовсюду крайне ограничен; когда проходишь по ровным тропинкам, лишь изредка промелькнет справа или слева уголок одной из лесистых долин, лежащих внизу. Могу добавить, что дома и особенно храмы выстроены в каком-то своеобразном и довольно фантастическом стиле. Все они выбелены, и когда их освещало яркое полуденное солнце, то на фоне голубого небосклона они казались скорее какими-то призраками, нежели реальными зданиями.

Таковы элементы пейзажа, но безнадежно пытаться описать общее впечатление. Ученые натуралисты описывают эти картины тропиков, называя множество предметов и упоминая некоторые характерные особенности каждого из них. Для ученого путешественника это, возможно, связано с какими-нибудь определенными представлениями; но кто же еще, увидев растение в гербарии, может представить себе, как оно выглядит, произрастая на своей родной почве? Кто, увидев отдельные образцы растений в теплице, сможет вообразить одни из них увеличенными до размеров лесных деревьев, а другие переплетенными в дебрях джунглей? Кто, рассматривая в кабинете энтомолога ярких экзотических бабочек и необыкновенных цикад, свяжет с этими безжизненными объектами непрекращающуюся трескучую музыку последних и ленивый полет первых — обстоятельства, неизменно сопровождающие тихий знойный полдень тропиков? Такие картины нужно созерцать тогда, когда солнце достигает высшей точки: тогда великолепная плотная листва мангового дерева окутывает землю необыкновенно густой тенью, в то время как верхние ветви благодаря обилию света сверкают самой яркой зеленью. В умеренном поясе дело обстоит иначе: растительность там не так темна и не так богата, а потому больше всего красоты предают пейзажам лучи заходящего солнца с их красными, пурпурными и ярко-желтыми оттенками.

Тихо бродя по тенистым тропинкам и любуясь каждым раскрывающимся видом, я стремился найти слова для выражения своих мыслей. Я перебирал один эпитет за другим, но все они оказывались слишком слабыми, чтобы передать тем, кто не бывал в тропических странах, переживаемое мной чувство восторга. Я уже говорил, что по тепличным растениям нельзя составить верного представления о растительности, но должен еще раз вернуться к этому сравнению. Вся страна представляет собой одну сплошную дикую беспорядочную роскошную теплицу, которую создала для себя Природа, но которой завладел человек, усеяв ее приветливыми домами и благоустроенными садами. Как велико было бы желание всякого восторженного любителя природы повидать, если бы это было возможно, пейзаж другой планеты! Но можно в самом деле сказать, что на расстоянии каких-нибудь нескольких градусов от его родной земли перед каждым европейцем раскрываются красоты иного мира. Во время моей последней прогулки я вновь и вновь останавливался, чтобы еще раз вглядеться в эти красоты, и старался навсегда сохранить в памяти те образы, которые, я знаю, со временем рано или поздно должны поблекнуть. Формы апельсинного дерева, кокосовой пальмы, других пальм, мангового дерева, древовидных папоротников, банана в отдельности отчетливо останутся в памяти, но тысячи красот, объединяющих их в одну целостную картину, должны изгладиться; однако и от них останется в сознании, точно сказка, слышанная в детстве, картина, полная смутных, но удивительно прекрасных образов.

28.06.2012 | Автор:

9 апреля. — Мы оставили наш убогий ночлег еще до восхода солнца. Дорога шла по узкой песчаной равнине между морем и внутренними солеными лагунами. Лишь многочисленные красивые птицы, питающиеся рыбой, такие, как цапли и журавли, да суккулентные растения самых фантастических форм придавали местности некоторый интерес. Немногочисленные чахлые деревья были покрыты паразитными растениями, и среди них некоторые орхидеи своей красотой и прелестным ароматом вызывали особенное восхищение. С восходом солнца стало страшно жарко, а свет и теплота, отражавшиеся от белого песка, усиливали мучительные ощущения. Обедали мы в Мандетибе при температуре 29° в тени. Чудесный вид отдаленных лесистых холмов, отражавшихся в совершенно неподвижной воде обширной лагуны, придал нам бодрости. Так как здешняя венда была очень хороша и у меня осталось от нее приятное — хотя и редкое по здешним местам — воспоминание отличном обеде, то, в знак благодарности, опишу ее как типичную представительницу здешних гостиниц. Дома эти, часто большие, построены из толстых столбов, поставленных вертикально; столбы переплетают друг с другом ветвями, а затем покрывают штукатуркой. Пол настилается редко, а окна всегда без стекол; зато крыши большей части сделаны довольно хорошо. Передняя часть строения всегда открытая, образует своего рода веранду, где расставлены столы и скамьи. Спальные комнаты проходные, и путешественнику предоставляется спать здесь как ему заблагорассудится на деревянных нарах, покрытых тонкой соломенной рогожкой. Венда стоит посреди двора, где кормятся лошади. Приезжая в гостиницу, обычно сначала расседлывали лошадей и давали им кукурузы, потом, уже, низко поклонившись сеньору, спрашивали его, не будет ли он любезен, дать нам что-нибудь поесть. Обыкновенно он отвечал «Все что угодно, сэр». В первое время я не раз понапрасну благодарил провидение за то, что оно привело нас к такому доброму человеку. Но при дальнейшем разговоре дело неизменно принимало плачевный оборот. «Не будете ли вы любезны подать нам рыбы?» «О, нет, сэр» — «Супу?» — «Нет, сэр» — «Хлеба?» — «О нет, сэр» — «Вяленого мяса?» — «О, нет, сэр» Если нам везло, прождав часа два, мы получали птицу, рис и фаринью. Нередко случалось, что мы бывали принуждены сами убивать камнями домашнюю птицу себе на ужин. Когда, изнывая от усталости голода, мы робко намекали, что были бы счастливы поесть, всегда слышали гордый и самый неутешительный (хотя и справе вый) ответ, что «готово будет, когда поспеет». Если мы осмелились протестовать, то нам предлагалось ехать своей дорогой, ибо слишком дерзки. Хозяева гостиниц страшно нелюбезны, а манеры крайне неприятны; их дома и сами они часто отвратительно гряз нехватка вилок, ножей и ложек — вещь самая обыкновенная. Я уверен, что в Англии не сыскать ни крестьянской избушки, лачуги, до такой степени лишенной всяких удобств. В Кампос-Новос однако, мы поели на славу: к обеду нам дали курицу с рисом, сухари, вине и водку, вечером — кофе, а на завтрак — рыбу и кофе. Все это, вместе с отличным кормом, который получили наши лошади, стоило лишь два с половиной шиллинга с человека. Однако на вопрос, не видал ли он хлыста, потерянного одним из нас, хозяин венды сердито ответил: «Почем я знаю? Что ж вы не глядели за ним? Не иначе как собаки съели».

Оставив Мандетибу, мы продолжали наш путь по извилистой дороге, проходившей по пустоши между озерами; в одних озерах попадались пресноводные моллюски, в других — солоноводные. Из числа первых я нашел один вид Limnea, который в огромных количествах жил в озере, заливающемся морем, как уверяли меня местные жители, раз в году, а то и чаще, и потому вода в нем была совсем соленая. Я не сомневаюсь, что в этой цепи лагун, протянувшейся вдоль бразильского побережья, можно было бы сделать много интересных наблюдений над морскими и пресноводными животными. Г-н Гэ утверждает, что в окрестностях Рио он нашел моллюсков, принадлежащих к морским родам Solen и Mytilus, а также пресноводных Ampullariae, которые жили в одной и той же солоноватой воде. Я сам часто замечал в лагуне близ Ботанического сада, где вода лишь немного менее соленая, чем в море, один вид Hydrophilus, очень похожий на водяного жука, встречающегося в канавах в Англии; единственный вид моллюсков, живущий в этом озере, принадлежит к роду, который обыкновенно встречается в эстуариях.

28.06.2012 | Автор:

За время моего пребывания на Рио-Негро в северной Патагонии я неоднократно слышал от гаучосов рассказы об очень редкой птице, которую они называли авеструс петисе. По их описаниям, она меньше обыкновенного страуса (которые водится там в изобилии), но с, виду очень похожа на него. Они говорят, что эта птица темного цвета, в крапинку, и ноги у нее короче и покрыты перьями ниже, чем у обыкновенного страуса. Ловить ее боласами легче, чем другие виды. Те немногие местные жители, которые видели обеих птиц, утверждают, что они могли бы отличить издали одну от другой. Яйца этого меньшего вида попадались, кажется, чаще, чем сами птицы; те, кто их видел, с удивлением отмечали, что они лишь чуть-чуть меньше яиц обыкновенного американского страуса, но несколько иной формы и бледно-голубого оттенка. Вид этот крайне редко встречается на равнинах по берегам Рио-Негро; но одним-полутора градусами южнее их уже довольно много. В бухте Желания в Патагонии (48 ° широты) м-р Мартене застрелил страуса; я взглянул на него и, самым непостижимым образом позабыв в тот момент все, что знал о метисе, решил, что это просто молодая птица обычного вида. Мы изжарили и съели ее, прежде чем я опомнился. К счастью, голова, шея, ноги, крылья, много крупных перьев и значительная часть кожи уцелели, и из этих остатков я почти полностью восстановил экземпляр, выставленный ныне в музее Зоологического общества. Описывая этот новый вид, м-р Гульд оказал мне честь, назвав его моим именем.

В Магеллановом проливе мы встретили среди патагонских индейцев одного полуиндейца, который жил несколько лет со здешним племенем, но родился в северных областях. Я спросил его, слыхал ли он когда-нибудь об авеструс петисе. Тот отвечал: «Да ведь здесь, на юге, других и не бывает». Он сообщил мне, что число яиц в гнезде петисе значительно меньше, чем у другого вида, а именно в среднем не больше пятнадцати, но утверждал, что их кладет не одна самка. На реке Сайта-Крус мы видели несколько этих птиц. Они чрезвычайно осторожны; мне кажется, они видят приближающегося человека на таком большом расстоянии, с которого тот сам еще не может их разглядеть. Поднимаясь вверх по реке, мы видели мало этих птиц, зато когда быстро и без шума стали спускаться вниз по течению, то наблюдали их в большом количестве парами и по четыре — по пять. Мы обратили внимание, что эта птица, трогаясь с места полным ходом, не распускала крыльев подобно северному виду. В заключение замечу, что Struthio rhea обитает в провинциях Ла-Платы до местности несколько южнее Рио-Негро — до 41° широты, Struthio dar-winii живет в южной Патагонии, а часть страны по Рио-Негро остается нейтральной территорией. Г-н. А. д’Орбиньи, находясь на Рио-Негро, прилагал все усилия к тому, чтобы раздобыть эту птицу, но это ему не удалось. Добрицгоффер уже давно знал о существовании двух видов страусов; он говорит: «Надо вам сказать еще, что они в разных местах страны различаются ростом и повадками; ибо те, что водятся на равнинах Буэнос-Айреса и Тукумана, больше, и перья у них черные, белые и серые; те же, что близ Магелланова пролива, меньше и красивее, — их белые перья черны на концах, а черные перья подобным же образом оканчиваются белым».

Южноамериканский страус Дарвина (Rhea, или Strut-Mo danvinii, Gould)

Здесь часто встречается очень своеобразная птичка Tinochorus rumicivorus; в ее привычках и общем облике почти поровну сочетаются черты таких не похожих друг на друга птиц, как перепел и бекас5. Tinochorus встречается, на юге Южной Америки повсюду, где есть бесплодные равнины или открытые сухие пастбища. Они часто попадаются парами или небольшими стайками в самых диких местах, где вряд ли может обитать какое-нибудь другое живое существо. Если к ним приблизиться, они низко приседают, и тогда их очень трудно разглядеть на окружающем фоне. Отыскивая пищу, они передвигаются довольно медленно, широко расставляя лапки. Они роются в придорожной пыли и в песке и имеют свои излюбленные места, где их можно заставать много дней подряд; как и куропатки, взлетают они стаями. Все эти черты, а также мускулистый зоб, приспособленный к растительной пище, изогнутый клюв и мясистые ноздри, короткие лапки и форма пятки близко роднят Tinochorus с перепелами. Но как только птица взлетает, весь ее облик меняется: длинные, остроконечные крылья, так не похожие на крылья отряда куриных, неправильный полет и жалобный крик, испускаемый при взлете, — все это напоминает бекаса. Охотники «Бигля» прозвали ее короткоклювым бекасом. И в самом деле, скелет ее свидетельствует о том, что она сродни этому роду, вернее, семейству голенастых птиц. Tinochorus — близкий родственник некоторых других южноамериканских птиц. Два вида рода Attagis почти во всех своих привычках повторяют белую куропатку; один из этих видов живет на Огненной Земле, выше границ лесной полосы, другой-в Кордильерах среднего Чили, под самой линией вечных снегов. Птица из другого очень близкого рода, Chionis alba, обитает в антарктических областях; она питается водорослями и моллюсками на скалах, обнажающихся при отливе. Хотя у этой птицы и нет перепонок на лапах, в силу какой-то непонятной своей привычки она часто встречается далеко в море. Это маленькое семейство птиц — одно из тех, которые доставляют в данный момент натуралисту-систематику затруднения своими разнообразными отношениями к другим семействам, но в конце концов смогут оказать помощь в открытии того великого плана, общего векам нынешним и минувшим, по которому были сотворены живые существа.

28.06.2012 | Автор:

Типичное четвероногое патагонских равнин — гуанако, или дикая лама; он играет в Южной Америке роль верблюда Востока. В диком состоянии гуанако — изящное животное с длинной стройной шеей и тонкими ногами. Он широко распространен во всем умеренном поясе материка и заходит на юг до островов у мыса Горн. Живет он по большей части небольшими стадами, от полудюжины до тридцати животных в каждом; но на берегах Санта-Крус мы видели стадо, в котором было, должно быть, не меньше пяти сотен голов.

Обыкновенно они дики и крайне осторожны. М-р Стоке рассказывал мне, что однажды увидел в подзорную трубу стадо этих животных, которые, очевидно, испугались и убегали со всех ног, хотя расстояние до них было так велико, что невооруженным глазом он не мог их разглядеть. Охотник часто узнает об их присутствии, заслышав издалека своеобразное пронзительное ржание — сигнал тревоги у гуанако. Пристально вглядевшись, он, вероятно, увидит стадо, выстроившееся в ряд на склоне какого-нибудь отдаленного холма. Если подойти поближе, они издают еще несколько взвизгиваний и пускаются как будто не спеша, но на самом деле довольно быстрым галопом по узкой проторенной тропе к соседнему холму. Но если случайно встретить одно только животное или нескольких вместе, то они обыкновенно стоят неподвижно и пристально смотрят на охотника, затем отойдут на несколько ярдов, оборачиваются и снова смотрят. Чем вызывается такое различие в их поведении? Не принимают ли они ошибочно человека издали за своего главного врага — пуму? Или же любопытство в них побеждает страх? Что они любопытны, в этом нет сомнений, потому что, если лечь на землю и выделывать необыкновенные телодвижения, например вскидывать ноги вверх, они всегда потихоньку подходят, чтобы рассмотреть человека. Эту проделку не раз успешно повторяли наши охотники, причем им удавалось, кроме того, произвести несколько выстрелов, которые животные принимали, очевидно, за часть представления. В горах Огненной Земли я не раз видел, как гуанако при моем приближении не только ржал и визжал, но и поднимался на задние ноги и прыгал во все стороны самым забавным манером, очевидно не считаясь с опасностью. Животные эти очень легко приручаются; в северной Патагонии я видел возле одного дома несколько прирученных гуанако, которым была предоставлена полная свобода. В прирученном состоянии они очень смелы и часто бросаются на человека, ударяя его сзади коленками. Уверяют, будто они делают это из ревности к своим самкам. Вместе с тем дикие гуанако не имеют никакого понятия о защите: даже одна только собака может удерживать одного из этих крупных животных до прихода охотника. Многими своими повадками они походят на овец в отаре. Так, если они видят, что к ним с нескольких сторон приближаются всадники, они сразу теряются и не знают, куда бежать. Это обстоятельство особенно благоприятствует охоте по индейскому способу, ибо таким образом животных сгоняют к некоторому центральному пункту и тут окружают.

Гуанако охотно идут в воду; в бухте Вальдес я несколько раз видел, как они переплывали с острова на остров. Байрон говорит, что он во время своего путешествия видел, как они пили соленую воду. Некоторые из наших офицеров точно так же видели стадо, пившее, по-видимому, соленую влагу из салины близ мыса Бланке. Я полагаю, что в некоторых частях страны им попросту больше нечего пить, кроме соленой воды. Среди дня они часто катаются в пыли в неглубоких выемках.

Самцы дерутся между собой; однажды двое из них, проходя мимо меня совсем близко, визжали и старались укусить друг друга; у некоторых из убитых самцов шкуры были глубоко изборождены. Иногда стада гуанако отправляются, по-видимому, в разведку; в Баия-Блан-ке, где в полосе на 30 миль от берега эти животные попадаются крайне редко, я однажды видел следы трех или четырех десятков гуанако, прошедших прямо к илистому солоноводному заливу. Должно быть, они поняли, что приблизились к морю, потому что с правильностью кавалерийского отряда развернулись и ушли обратно по такой же прямой линии, по какой пришли.

28.06.2012 | Автор:

Несколько дней они питались моллюсками и ягодами, а их изодранное платье подгорело, оттого что они спали слишком близко к костру. День и ночь без всякого приюта, они страдали от проносившихся недавно беспрерывных штормовых ветров с дождем, крупой и снегом и все-таки были совершенно здоровы.

Во время нашей стоянки в бухте Голода огнеземельцы дважды появлялись и досаждали нам. Так как здесь на берегу у нас было много инструментов, платья и людей, мы сочли необходимым отпугнуть их. В первый раз были даны выстрелы из нескольких пушек, пока туземцы были еще далеко. Чрезвычайно смешно было наблюдать в подзорную трубу, как индейцы каждый раз, когда ядро ударяло по воде, хватали камни и, как бы отважно принимая вызовов, кидали их в направлении корабля, хотя до него было мили полторы! Затем выслали шлюпку с приказанием дать мимо них несколько ружейных выстрелов. Огнеземельцы попрятались за деревьями и в ответ на каждый залп из ружей стреляли из своих луков; стрелы однако, все падали, не достигая шлюпки, и офицер, пока огнеземельцы целились в него, смеялся. Огнеземельцев это привело в бешенство, и они в бессильной ярости потрясали своими плащами. Наконец, увидев, что пули ударяют в деревья и пробивают их, они убежали, оставив нас в покое. В предыдущее плавание здешние огнеземельцы были очень назойливы, и, чтобы отпугнуть их, мы пустили ночью ракету над их вигвамами; это подействовало, и один офицер говорил мне, что поднявшиеся было крики и лай собак показались еще более смешными после того, как минуту или две спустя, как бы по контрасту, воцарилась глубокая тишина. На следующее утро в окрестности не осталось ни одного огнеземельца.

Когда «Бигль» стоял здесь в феврале месяце, я встал однажды в четыре часа утра, чтобы подняться на гору Тарн, вершина которой достигает 2 600 футов и является самой высокой точкой в ближайшей окрестности. Мы подошли на шлюпке к подошве горы (но, к сожалению, не к самому удобному месту) и начали восхождение. Лес начинается с той линии, до которой доходит прилив, и после первых двух часов я отказался от всякой надежды добраться до вершины. Лес был до того густой, что необходимо было постоянно справляться с компасом, потому что, несмотря на гористую местность, не было видно ни одного ориентира. Глубокие лощины являли унылую и безжизненную картину, превосходящую всякое описание; вокруг дул сильный ветер, здесь же ни малейшее дуновение ветерка не шевелило листьев даже на самых высоких деревьях. Всюду было до того мрачно, холодно и сыро, что здесь не могли бы расти даже грибы, мхи или папоротники. По долинам едва возможно было пробраться, насколько были они забаррикадированы большими гниющими стволами, валявшимися здесь повсюду. Проходя по этим естественным мостам, мы часто застревали, проваливались по колено в труху; иной раз, пробуя опереться о крепкое на вид дерево, мы с изумлением обнаруживали, что это масса прогнившего вещества, готового развалиться при малейшем прикосновении.

Наконец, мы очутились среди каких-то низкорослых деревьев и очень скоро достигли обнаженного гребня, который привел нас к вершине. Отсюда открылся характерный для Огненной Земли вид: неправильные цепи холмов, испещренных пятнами снега, глубокие желтовато-зеленые долины и морские рукава, изрезывающие страну в разных направлениях. Сильный ветер был пронизывающе холоден, а воздух туманен, и мы недолго оставались на вершине горы. Спуск наш был не так труден, как подъем, ибо тяжесть тела ускоряла движение, а скользя и падая, мы тем самым уже продвигались в нужном направлении.

Я уже упоминал о мрачном и угрюмом характере вечнозеленых лесов, в которых растут только два или три вида деревьев. Над лесами начинаются многочисленные карликовые альпийские растения, которые все растут на сплошной массе торфяника и сами способствуют ее образованию; эти растения весьма примечательны своим близким родством с видами, растущими на горах Европы, хотя виды эти и разделяют тысячи миль. Центральная часть Огненной Земли, сложенная метаморфическим глинистым сланцем, всего, более благоприятна для роста деревьев; по внешнему, океанскому побережью почва более бедная, гранитная, местность открыта резким ветрам, и потому деревья не достигают больших размеров. Близ бухты Голода я видел деревья самые крупные по сравнению со всеми другими местами; один измеренный мной экземпляр Drimys winteri имел 4 фута 6 дюймов в окружности, а некоторые буки достигали 13 футов. Капитан Кинг упоминает, между прочим, о буке, имевшем 7 футов в поперечнике на высоте 17 футов от корней.

28.06.2012 | Автор:

4 марта. — Мы вошли в гавань Консепсьона. Пока корабль продвигался против ветра к якорной стоянке, я высадился на острове Кирикина. Управитель имения поспешно выехал ко мне навстречу, чтобы сообщить ужасные новости о большом землетрясении 20-го числа: ни в Консепсьоне, ни в Талькауано (порту) не осталось ни одного дома; разрушено семьдесят деревень; огромная волна почти начисто смыла развалины Талькауано. Многочисленные доказательства этого последнего я вскоре увидел своими глазами: весь берег был усеян бревнами и мебелью, как будто здесь потерпели крушение тысячи кораблей. Кроме множества стульев, столов, книжных шкафов и т. п. тут было несколько крыш, которые сорвало с маленьких домиков и перенесло сюда почти в целости. Торговые склады Талькауано были разбиты, и на берегу валялись большие мешки с хлопком, травами и другими ценными товарами. Прогуливаясь по острову, я заметил, что множество обломков камней, которые, судя по облепившим их морским организмам, еще недавно лежали, должно быть, глубоко под водой, теперь были далеко выброшены на берег; один из них был шести футов в длину, трех в ширину и двух в толщину.

На самом острове столь же ясно заметны были следы сокрушительной силы землетрясения, как на взморье — следы последовавшей за ним огромной волны. Почва во многих местах дала трещины в направлении с севера на юг, может быть вследствие оседания крутых параллельных берегов этого узкого острова. Некоторые трещины около береговых обрывов были шириной в целый ярд. С обрывов уже упали на берег громадные глыбы, и жители полагали, что с началом дождей произойдут гораздо большие оползни. Действие вибрации на твердый первичный сланец, образующий основу острова, было еще любопытнее: поверхностные слои некоторых узких гребней были до того разбиты, что, казалось, будто их взрывали порохом. Это действие, проявившееся в свежих изломах и смещении почвы, ограничилось, должно быть, поверхностным слоем, ибо в противном случае во всем Чили не осталось бы ни одного сплошного массива горной породы; впрочем, этого и следовало ожидать, так как известно, что на поверхности колеблющегося тела колебания сказываются иначе, чем на его центральной части. Этой же причиной, быть может, объясняется и тот факт, что в глубоких рудниках землетрясения отнюдь не производят таких ужасных разрушений, как можно было бы ожидать. Я убежден, что это землетрясение сильнее способствовало уменьшению размеров острова Кирикина, чем постоянное разрушающее действие моря и непогоды в течение целого столетия.

На следующий день я высадился в Талькауано, а затем поехал в Консепсьон. Оба города представляли самое ужасное, но вместе с тем и самое интересное зрелище, какое я когда-либо видел. На человека, знакомого с этими городами и прежде, оно, возможно, произвело бы еще более сильное впечатление, ибо развалины лежали такой беспорядочной грудой и все это так мало походило на обитаемое место, что почти невозможно было представить себе прежнее состояние этих городов. Землетрясение началось в половине двенадцатого утра. Если бы это случилось среди ночи, то непременно погибла бы большая часть жителей (которых в этой провинции много тысяч), а не всего лишь около ста человек; жителей только и спасло неизменное обыкновение выбегать из дому при первом же вздрагивании земли. В Консепсьоне каждый дом, каждый ряд домов остались на месте, образовав кучу или ряд развалин; но в Талькауано, смытом огромной волной, мало что можно было различить, кроме сплошной груды кирпичей, черепицы и бревен, и лишь кое-где виднелась уцелевшая часть стены. Поэтому Консепсьон, хотя и не их, потому что вокруг шныряли воры, которые при малейшем содрогании земли одной рукой били себя в грудь с криком: «Misericordia!» [ «Милосердия!»], — а другой тянули, что могли из развалин. Соломенные кровли падали в огонь, — и повсюду вспыхивали пожары. Сотни людей оказались разоренными, и у немногих было чем прожить день.

Одних только землетрясений достаточно, чтобы разорить любую процветающую страну. Если бы ныне бездействующие подземные силы развили под Англией такую же деятельность, какую они, без всякого сомнения, развивали в прежние геологические эпохи, как резко изменилось бы все положение страны! Что стало бы с высокими домами, густонаселенными городами, громадными фабриками, прекрасными общественными и частными зданиями? И как ужасна была бы массовая гибель людей, если бы новый период возмущений начался с какого-нибудь сильного подземного толчка глубокой ночью! Англия сразу же обанкротилась бы; все документы, записи, счета в этот момент погибли бы. Правительство не смогло бы ни собирать налоги, ни поддерживать свою власть, между тем преступная рука насилия и грабежа получила бы полную свободу действия. Во всех больших городах вспыхнул бы голод, ведя за собой мор и смерть.

28.06.2012 | Автор:

Галапагосский архипелаг.

По карте, составленной гидрографами «Бигля»

23 сентября. — «Бигль» направился к острову Чарлз. Этот архипелаг посещался уже давно, сперва буканьерами, потом китоловами, но всего шесть лет назад тут была основана маленькая колония. Обитателей здесь от двухсот до трехсот; почти все это цветные, изгнанные за политические преступления из республики Эквадор, столица которой Кито. Поселение расположено милях в четырех с половиной от берега, на высоте, должно быть, тысячи футов. В начале пути мы ехали через безлиственные заросли, как те, что были на острове Чатам. Выше леса постепенно зеленели, и вскоре, когда мы перевалили через самый высокий гребень острова, на нас повеял прохладный южный ветерок, а взор наш отдохнул на буйной зеленой растительности. Эта верхняя область изобилует грубыми травами и папоротниками, но древовидных папоротников здесь нет; нигде тут я не встречал ни одного представителя семейства пальм — особенность тем более замечательная, что за 360 миль к северу остров Кокосовый получил свое название от множества растущих там кокосовых пальм5. Дома неправильно разбросаны по плоскому пространству земли, на которой посажены бататы6 и бананы. Трудно представить себе, как приятен был вид черной почвы после ставшего уже привычным для нас вида выжженной почвы Перу и северного Чили. Жители, хотя и жаловались на бедность, без большого труда добывали средства к существованию. В лесах водится много диких свиней и коз, но главный вид животной пищи — черепахи. Число их на этом острове, конечно, сичьно уменьшилось, но народ тут все же считает, что два дня охоты за ними дают запас пищи на всю остальную неделю. В прошлом, говорят, одно судно увозило их семьсот штук, а несколько лет назад команда одного фрегата снесла к берегу за один день двести черепах.

29 сентября. — Мы обогнули юго-западную оконечность острова Альбемарль [Албермарл], а на следующий день чуть не попали в штиль между Альбемарлем и островом Нарборо. Оба острова затоплены потоками черной обнаженной лавы, которые либо перелились через края громадных котловин, точно смола через край котла, в котором она кипит, либо вырвались из меньших отверстий по склонам; стекая вниз, они разлились на целые мили по берегу моря. Известно, что на обоих островах происходят извержения; на Альбе-марле мы видели струйку дыма, вившуюся над вершиной одного из крупных кратеров. Вечером мы бросили якорь в бухте Банкса на острове Альбемарль. На следующее утро я отправился на прогулку. К югу от разбитого туфового кратера, в котором бросил якорь «Бигль», находился другой красивый симметричный кратер эллиптической формы; большая ось этого эллипса была немногим меньше мили, а глубина кратера составляла около 500 футов. На дне его находилось мелкое озеро, посредине которого поднимался островком еще один совсем маленький кратер. День был чрезвычайно жаркий, и озеро казалось прозрачным и синим; я поспешил вниз по покрытому пеплом склону и, задыхаясь от пыли, с жадностью припал к воде, но, к моему огорчению, вода оказалась соленой, как рассол.

Скалы на берегу изобиловали большими черными ящерицами, длиной от трех до четырех футов, а на холмах так же часто встречался другой вид, безобразный и желтовато-бурого цвета. Мы видели много ящериц этого последнего вида: одни неуклюже убегали с дороги при нашем появлении, другие укрывались в свои норы. Ниже я еще опишу нравы обоих этих пресмыкающихся. Вся эта северная часть острова Альбемарль крайне бесплодна.

8 октября. — Мы прибыли на остров Джемс, названный так в старину, как и остров Чарлз, по имени английских королей из династии Стюартов7. М-р Байно, я и наши слуги остались здесь на неделю с провизией и палаткой, пока «Бигль» уходил за пресной водой. Мы нашли здесь группу испанцев, присланных сюда с острова Чарлз вялить рыбу и солить черепашье мясо. На расстоянии около шести миль от берега, на высоте почти 2 000 футов, была выстроена избушка, в которой жили два человека, занимавшиеся ловлей черепах, пока остальные удили рыбу на берегу. Я дважды посещал этих людей и провел у них одну ночь. Как и на других островах, низменные места были покрыты почти безлиственными кустарниками, но деревья тут были больше, чем на остальных островах, — некоторые имели 2 фута, а то и 2 фута 9 дюймов в диаметре. На возвышенных местах, увлажненных облаками, пышно развивается зеленая растительность. Почва была до того влажной, что на ней образовались обширные заросли грубой сыти8, в которых жили и размножались огромные количества маленьких водяных пастушков9. Во время нашего пребывания в верхней области мы питались одним только черепашьим мясом; грудной щит, изжаренный вместе с мясом на нем (подобно тому, как гаучосы приготовляют (carne con cuero), очень вкусен, а из молодых черепах варится превосходный суп; но в других видах это мясо, на мой взгляд, безвкусно.

28.06.2012 | Автор:

Все туземцы выселены на один остров в проливе Басса, и Ванди-менова Земля пользуется тем крупным преимуществом, что лишена туземного населения. Этот жесточайший шаг был, по-видимому, совершенно неизбежен, ибо то было единственное средство оборвать беспрерывные и ужасные грабежи, поджоги и убийства, совершавшиеся чернокожими: все это рано или поздно привело бы к их окончательной гибели. Однако, я боюсь, не приходится сомневаться в, том, что вся эта цепь злодейств и их последствия были вызваны постыдным поведением некоторых наших соотечественников. Тридцать лет — не много времени для полного изгнания туземцев с их родного острова, а ведь этот остров величиной почти с Ирландию. Весьма любопытна переписка по этому вопросу между английским правительством и властями Вандименовой Земли. Несмотря на то что в стычках, продолжавшихся с перерывами в течение нескольких лет, было убито и взято в плен множество туземцев, они, по-видимому, никак не могли проникнуться сознанием превосходства наших сил; но в 1830 г. на острове было введено военное положение, а всему населению было приказано содействовать попытке одним ударом захватить всю местную расу. Был принят план, очень сходный с тем, как проводятся большие охотничьи состязания в Индии; войска выстроили шеренгой поперек всего острова, предполагая загнать туземцев в «мешок» на Тасманов полуостров. Попытка провалилась: туземцы, взяв на привязь своих собак, в одну из ночей прокрались через линию войск. В этом нет ничего удивительного, если принять во внимание изощренность их чувств и обычный способ красться ползком за дикими животными. Меня уверяли, что они могут спрятаться чуть ли не на голой земле, и притом таким образом, что в это трудно поверить, пока не увидишь своими глазами: их смуглые тела легко принять за те обгорелые пни, что разбросаны по всей стране. Мне рассказывали об одном состязании между группой англичан и туземцем, который стоял весь на виду, на склоне обнаженного холма; стоило англичанам закрыть на какую-нибудь минутку глаза, как он приседал на корточки, и те уже ни за что не могли отличить его от окружающих пней. Но вернемся к «охотничьему состязанию»; туземцы поняли, как ведется война, и страшно встревожились, так как сразу осознали всю силу и многочисленность белых. Через некоторое время явились 13 человек из двух племен: поняв свою беззащитность, они с отчаяния сдались в плен. Затем благодаря бесстрашным усилиям м-ра Робинсона, энергичного и благожелательно настроенного человека, который отважился лично посетить наиболее враждебных туземцев, все остальные согласились поступить подобным же образом. Тогда их выселили на один остров, s снабдив пищей и одеждой. Граф Стжелецкий говорит, что «во время их высылки в 1835 г. число туземцев достигало 210 человек. В 1842 г., т. е. через 7 лет, их насчитывалось только 54 человека, и в то время как во внутренних областях Нового Южного Уэльса каждое семейство, не зараженное общением с белыми, изобилует детьми, семьи, живущие на острове Флиндерса, за 8 лет произвели всего 14 человек потоиства!»

«Бигль» пробыл здесь 10 дней, и за это время я совершил несколько приятных маленьких экскурсий преимущественно с целью обследования геологического строения ближайших окрестностей. Наибольший интерес представляли, во-первых, некоторые содержащие окаменелости пласты, относящиеся к девонскому или каменноугольному периоду; во-вторых, доказательства недавнего небольшого поднятия суши; наконец, обособленное поверхностное включение желтоватого известняка — травертина, содержащего многочисленные отпечатки листьев деревьев, а также наземных моллюсков, ныне не существующих. Нет ничего невероятного в том, что этот маленький карьер заключает в себе единственный сохранившийся памятник растительности, покрывавшей Вандименову Землю в одну из былых эпох.

Климат здесь более влажный, чем в Новом Южном Уэльсе, а потому земля плодороднее. Земледелие процветает; обработанные поля имеют хороший вид, а огороды и сады изобилуют буйно разрастающимися овощами и фруктовыми деревьями. Некоторые фермы, расположенные в уединенных местах, выглядели очень привлекательно. Растительность своим общим видом сходна с австралийской, но, может быть, она несколько зеленее и веселее, а пастбищная трава между деревьями несколько обильнее. Однажды я предпринял длительную прогулку по тому берегу бухты, который расположен напротив города; бухту я пересек на одном из двух пароходов, постоянно курсирующих туда и обратно. Механизм одного из судов был целиком изготовлен в этой колонии, которая с самого своего основания насчитывала тогда всего 33 года! В другой день я поднялся на гору Веллингтон; я взял с собой проводника, потому что первая моя попытка окончилась неудачей — до того густ был лес. Проводник наш, впрочем, оказался бестолковым малым и повел нас к южному, сырому склону горы, покрытому очень пышной растительностью; подъем там из-за множества гнилых древесных стволов был почти так же труден, как подъем на гору на Огненной Земле или на Чилоэ. Чтобы добраться до вершины, пришлось упорно карабкаться пять с половиной часов. Во многих местах эвкалипты достигали громадных размеров, образуя великолепный лес. В некоторых самых глубоких лощинах необыкновенно разрослись древовидные папоротники; я видел один, достигавший по крайней мере 20 футов в вышину до основания листьев, а в обхвате имел ровно 6 футов. Листья, образуя нечто вроде изящнейших зонтиков, давали густую тень, подобную мраку первого часа ночи. Вершина горы широка, плоска и сложена громадными угловатыми массивами обнаженной зеленокаменной породы. Она поднимается на 3100 футов над уровнем моря. Стояла великолепная ясная погода, и мы насладились обширнейшим видом: к северу страна, казалось, состояла из одних только покрытых лесом гор примерно такой же высоты, что и та, на которой мы стояли, и с такими же мягкими очертаниями; к югу отчетливо, словно на карте, рисовалась изрезанная береговая линия, образующая множество заливов со сложными контурами. Пробыв на вершине несколько часов, мы спустились по более удобному пути, но на «Бигль» попали только в 8 часов, в самом конце утомительного дня.

28.06.2012 | Автор:

Так много книг написано об этих странах, что почти излишне описывать лассо или боласы. Лассо состоит из очень крепкой, но тонкой веревки, плотно сплетенной из сыромятных ремней. Один конец его прикрепляется к широкой подпруге, которая связывает между собой сложные принадлежности рекадо — седла, употребляемого в пампасах; на другом конце имеется маленькое кольцо, железное или медное, при помощи которого образуется петля. Собираясь пустить лассо в ход, гаучо оставляет небольшой сверток веревки в левой руке, а в правой держит скользящую петлю, которую делают очень большой, обычно около 8 футов диаметром. Он быстро раскручивает петлю над головой, ловким движением кисти руки оставляя ее раскрытой, а затем метко бросает, так что она падает на заранее выбранное место. Когда лассо не нужно, оно свертывается небольшим кругом и привязывается к рекадо сзади.

Боласы, или шары, бывают двух родов. Самые простые, применяемые главным образом для ловли страусов, состоят из двух круглых камней, обтянутых кожей и связанных тонким плетеным ремешком около 8 футов длиной. Другой род боласов отличается только тем, что состоит из трех шаров, связанных при помощи ремней в одном общем центре. Гаучо держит меньший из трех шаров в руке, а другие два быстро вертит над головой; потом, прицепляет, бросает их, и они вращаются в воздухе, точно цепное ядро6. Как только шары наткнутся на какой-либо предмет, ремни обвиваются вокруг него, переплетаясь друг с другом, и накрепко его опутывают. Размеры и вес шаров разнятся в зависимости от их назначения; шары из камня, будучи не больше яблока, летят с такой силой, что могут иногда переломить ногу даже лошади. Я видел шары из дерева величиной с репу, предназначенные для того, чтобы ловить лошадей, не причиняя им вреда. Иногда шары делаются чугунные: такие боласы удается забрасывать всего дальше. Главная трудность в пользовании лассо и боласами состоит в искусстве ездить верхом настолько хорошо, чтобы уметь уверенно нацелиться, раскручивая их над головой на всем скаку и при неожиданных поворотах в обратную сторону; стоя же на земле, всякий быстро постигает это искусство. Однажды, когда я развлечения ради скакал верхом и раскручивал шары над головой, вертевшийся шар случайно ударился о куст; таким образом, вращательное движение его было нарушено, он тотчас же упал на землю и словно по волшебству охватил заднюю ногу моей лошади; тогда другой шар вырвало из моих рук, и лошадь оказалась совсем связанной. К счастью, то была старая, бывалая лошадь, которая поняла, в чем дело, иначе она, пожалуй, стала бы брыкаться, пока не свалилась бы. Гаучосы хохотали во все горло; они кричали, что видывали, как ловили всяких зверей, но никогда до сих пор им не случалось видеть, чтобы человек изловил самого себя.

За следующие два дня я добрался до самого крайнего пункта, который хотел осмотреть. Местность была настолько однообразна, что под конец прекрасная зеленая мурава казалась мне еще более утомительной, чем пыльная проезжая дорога. Повсюду нам попадалось множество куропаток (Nothura major). Птицы эти не ходят стаями и не прячутся, как английские куропатки. По-видимому, они весьма доверчивы: человек верхом на лошади, постепенно приближаясь к ним кругами или, вернее, по спирали, может перебить их сколько угодно ударами по голове. Чаще всего их ловят посредством петли, или маленького лассо, сделанного из ствола страусового пера, прикрепленного к концу длинной палки. Мальчику на старой смирной кляче удается наловить таким образом за день штук тридцать-сорок. В арктических областях Северной Америки индейцы ловят зайца7-беляка, сидящего у своей норы, обходя его по спирали; самым лучшим временем для этого считается середина дня, когда солнце стоит высоко и тень охотника не очень длинная.

Обратно в Мальдонадо мы ехали несколько иным путем. Около Пан-де-Асукар, пункта, хорошо знакомого всем, кто плавал до Ла-Плате, я провел целый день в доме одного на редкость гостеприимного старого испанца. Рано утром мы поднялись на Сьерра-де-лас-Анимас. Восходящее солнце придавало картине весьма живописный вид. К западу взору открывалась необъятная плоская равнина вплоть до самой Зеленой горы у Монтевидео, а к востоку — холмистая область Мальдонадо. На вершине горы находилось несколько маленьких кучек камней, которые пролежали здесь, очевидно, много лет. Мой спутник уверял меня, что эти кучи были сложены в старину индейцами. Они походили на те кучи, которые так часто встречаются на горах в Уэльсе, только были гораздо меньше. Желание отметить какое-либо событие памятником, воздвигнутым на самом высоком пункте окружающей местности, — по-видимому, всеобщая страсть рода человеческого. В настоящее время в этой области нет ни одного индейца — ни дикого, ни цивилизованного, и я не знаю, сохранились ли от ее прежних обитателей еще какие-нибудь памятники, кроме этих, незначительных куч камней на вершине Сьерра-де-лас-Анимас.

28.06.2012 | Автор:

Покончив с обедом из мяса убитых градом животных, мы пересекли Сьерра-Тапальгуэн, цепь невысоких холмов в несколько сот футов высотой, начинающуюся у мыса Коррьентес. Горная порода в этом месте представляет собой чистый кварц; дальше к востоку, как я слышал, она гранитная. Холмы отличаются замечательной формой: они представляют собой небольшие ровные участки плоскогорья, окруженные низкими отвесными утесами подобно останцам осадочного отложения. Холм, на который я забрался, был очень мал, не более каких-нибудь двухсот ярдов в диаметре; правда, я видел другие, которые были побольше. Один из них, известный под названием Корраль, имеет, как говорят, 2 или 3 мили в диаметре и окружен стеной отвесных утесов вышиной от 30 до 40 футов, и только в одном месте в стене имеется вход. Фолкнер* сообщает любопытный факт о том, что индейцы загоняли внутрь стены табуны диких лошадей, а затем держали их там, охраняя вход. Я никогда не слыхал о другом таком случае, — чтобы в кварцевой формации существовали плоскогорья, в которых, кроме того, как и в том холме, что я осмотрел, не было бы ни кливажа, ни слоистости. Мне говорили, что Корраль сложен белой породой, из которой можно высекать огонь.

До посты на Рио-Тапальгуэн мы добрались только когда уже стемнело. За ужином меня вдруг поразила ужасом мысль, — на которую навел меня разговор присутствующих, — о том, что я ем одно из излюбленных в этой стране блюд, а именно недоразвитого теленка, вынутого из чрева матери задолго до срока рождения. Но оказалось, то была пума; мясо у нее очень белое и вкусом удивительно похоже на телятину. В свое время смеялись над д-ром Шо, который утверждал, что «мясо льва высоко ценится, причем по цвету, вкусу и запаху имеет немало сходства с телятиной». С пумой дело, безусловно, обстоит точно так же. Гаучосы расходятся во мнении относительно того, вкусен ли ягуар, но все в один голос заявляют, что эта кошка, т. е. пума, превосходна на вкус.

17 сентября. — К девятой посте мы ехали по течению Рио-Тапальгуэн, по очень плодородной местности. Самый Тапальгуэн, т. е. город Тапальгуэн, если только можно так его назвать, представляет собой совершенно плоскую равнину, сплошь, насколько хватало глаз, усеянную хижинами индейцев (тольдо), имеющими форму печи для плавки стекла. Здесь жили семьи дружественных индейцев, воевавших на стороне Росаса. Мы встречали и обгоняли много молодых индианок, сидевших по две, по три на одной лошади; они, как и многие юноши, были поразительно статны, а их красивые красноватые лица дышали здоровьем. Кроме тольдо, здесь было еще три ранчо: в одном жил комендант, а в других — испанцы, содержавшие маленькие лавки.

Мы смогли купить бисквитов. Уже несколько дней я не пробовал ничего, кроме мяса; не то чтобы мне вообще не нравился этот новый режим, но я чувствовал, что могу хорошо переносить его только при усиленном моционе. Я слышал, что в Англии больные, которые хотели ограничить себя исключительно животной пищей, едва в состоянии были вытерпеть это даже ради спасения своей жизни. Между тем гаучосы в пампасах целыми месяцами не берут в рот ничего, кроме говядины. Я заметил, однако, что они едят по сравнению с прочим очень много жира, животная природа которого выражена слабее, и особенно не любят сухого мяса, например мяса агути. Д-р Ричардсон** также отмечает, «что, когда человек долгое время ест одну только постную животную пищу, влечение к жиру становится столь неутолимым, что он может поглощать огромное количество чистого жира и даже масла, не чувствуя тошноты»; по-моему, это — любопытный физиологический факт. Быть может, именно благодаря своему мясному режиму гаучосы, так же как и плотоядные животные, могут долго обходиться без еды. Мне говорили, что у Тандиля войска добровольно преследовали отряд индейцев три дня, ничего не евши и не пивши.

В лавках мы видели много изделий, сотканных индианками, таких, как попоны, пояса, подвязки. Узоры были очень приятные и яркой расцветки; искусство изготовления подвязок стоит так высоко, что один английский купец в Буэнос-Айресе упорно принимал их за английские изделия, пока не обнаружил, что кисточки привязаны надрезанными сухожилиями.

18 сентября. — В этот день мы очень долго ехали. У двенадцатой посты, расположенной в семи лье к югу от Рио-Саладо, мы проехали первую эстансию со скотом и белыми женщинами. После этого нам пришлось ехать много миль по местности, затопленной водой, которая доходила нашим лошадям выше колен. Скрестив стремена и по-арабски подобрав ноги, мы ухитрились остаться более или менее сухими. Уже почти стемнело, когда мы приехали к Саладо; река была глубокой и около 40 ярдов шириной; летом, однако, русло ее почти совсем пересыхает, а остающаяся в небольшом количестве вода почти такая же соленая, как в море. Мы ночевали на одной из крупных эстансий генерала Росаса. Она была укреплена и так обширна, что, приехав уже в темноте, я решил, что это город и крепость. Утром мы увидели громадные стада крупного рогатого скота; генерал имел здесь 74 квадратных лье земли. Прежде в этом поместье работало около трехсот человек, и эти люди отбивали все нападения индейцев.